Сергей Александрович Калашников 
Москва и Московия

Все реки петляют – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=69430672
«Все реки петляют. Москва и Московия / Сергей Калашников»: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2023
ISBN 978-5-17-156896-2
Аннотация

Сознание нашего соотечественника и современника попадает в ребёнка, живущего в Англии в конце семнадцатого века. Героиня с родителями и группой учеников созданной её трудами школы добралась до Архангельска, где выяснилось, что планы по созданию речной империи оказались чересчур смелыми: иноземцам по землям Московии свободно перемещаться нельзя. Ей дозволено только привозить и увозить товары в Архангельск, а внутрь страны соваться категорически не рекомендовано.
Так что Софье Джонатановне предстоит решить непростую задачу – подготовить местных жителей к созданию речного флота и наладить движение по рекам и через волоки, а самой сидеть на месте и не высовываться. Это в то время, когда неугомонную героиню неудержимо тянет везде побывать и всё увидеть. Однако везёт тому, кто везёт. Софи категорически не готова к тому, чтобы упустить даже малейший шанс добиться своего.

Сергей Александрович Калашников
Все реки петляют. Москва и Московия

© Сергей Калашников, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1. Царевна и царёнок

Мы под присмотром двух дюжих молодцев, державших в руках топорики на длинных прямых топорищах, стояли с отцом в комнате со сводчатым потолком и рассматривали её убранство. Собственно, молодцы и были главным украшением интерьера, вернее, их роскошные, отороченные мехами парчовые одеяния. То есть это рынды – царские телохранители и исполнители высочайших пожеланий, силовая структура оперативного назначения. Не знаю, кого в эту службу набирают, но если кого взашей вытолкать нужно или головы снести, они всегда под рукой.
Софи и её папенька одеты в брюки и относительно короткие камзолы. Шубы и шапки они оставили ещё в сенях, простым движением сбросив с плеч за спину и не заботясь о том, успеют ли их подхватить слуги. Мы у монархини, как-никак! Должны вести себя так, словно уверены в безупречности местного сервиса. И отец и дочь в высоких сапогах, но без шпаг, то есть как бы безоружные. Однако у каждого по две кобуры на поясе. Прямоугольные кожаные футляры не выдают форму содержимого, потому что кроме компактного по нынешним временам револьвера должны вместить в себя припас для ещё одной перезарядки. К тому же левая кобура у каждого из нас пуста, просто висит на ремне для симметрии. А в правой кобуре мирно покоится заряженный револьвер капсюльного типа – их всего два и успели изготовить до отъезда в столицу, зато испытали от всей души.
Отец приоткрыл клапан на левом боку, достал свёрнутую трубочкой челобитную, писанную от своего имени, прочитал и вернул обратно в «сумочку». Софи повторила этот ход, только свою челобитную прятать не стала, а, опустив клапан кобуры, зажала в руке. Оба только что ненавязчиво продемонстрировали полную безоружность, имея под правой рукой по шесть заряженных стволов. Волнуются, в общем. Ну и подчеркнули действием, что сумочки у них носят бытовой характер. Не станут же гостей царевны обыскивать с перетряхиванием!
А я в ожидании встречи с самой могущественной особой этого места в нынешнем времени принялся вспоминать: что же из истории знаю о Софье? Властная. Не хотела отдавать Петру государственное кормило. Стрельцы были на её стороне. Кажется, она их ещё и на бунт подзуживала. Да, тут имел место тот ещё гадюшник! Так что нужно как-то поаккуратней с этой особой.
И вот вошла царевна. Не сказать чтобы писаная красавица, но лицо с правильными чертами. Годами примерно как наша мамуля, ростом ниже, и в теле не чувствуется гибкости, хотя это, может быть, из-за не слишком удачного покроя одежды. Русская мода тяготеет к основательности и тяжеловесности даже в дамских туалетах.
Сонька с отцом выполнили поклон, приближенный к поясному, и представились, каждый назвав себя по имени.
– И как это вы двумя кораблями сумели потопить сразу три? – не стала мучить нас немой сценой Софья Алексеевна. Зато спросила на латыни. Полагаю, проверяет на образованность.
– У нас пушки лучше, – на том же языке и в том же телеграфном стиле ответствовала Софочка. А отец одобрительно кивнул.
– Откуда они у вас?
– В Англии сделаны малоизвестным мастером, – чётко продолжила наметившуюся партию Софи.
– Сможешь привезти этого мастера сюда? – не стала ходить вокруг да около царевна.
– Не знаю, самодержица. Я ещё не пробовала, – ясно обозначила свою позицию Сонька.
– Люди видели, сколь часто и точно вы палили, – окончательно прояснила ситуацию царевна. – Говори, чего потребно для того, чтобы доставить мне этого мастера?
Сонька с поклоном подала челобитную. Она филигранно разыграла безупречный гамбит, основываясь на первом же ходе собеседницы.
– По рекам ходить желаешь? – приподняла брови Софья Алексеевна. – Зачем тебе это? Или морей-океанов уже мало?
– Люблю плавать, но на море волны страшные и до берега далеко. – Сонька состроила испуганную мордашку. – А так хочется на мир посмотреть. Доплыть до Китая, на Тихий океан полюбоваться с бережка…
Да она же просто подтролливает царевну! Кажется, до той начало доходить, что начинается своего рода торг: «Ты мне разреши свободно перемещаться по всей подвластной тебе территории, а я о мастере похлопочу».
– А ты, Джонатан, чего просишь? – перевела царевна взгляд на отца.
– Ничего не прошу. Ты звала – я явился, – ответил папенька на вполне уверенной латыни, чётко подхватив тональность Софочки. – На Москву вместе с дочерью приехал, потому что ей воевода велел. Присмотреть, чтобы не накуролесила тут по малолетству. А то она у меня бедовая.
– У тебя ведь на корабле тоже пушки хороши. От того же мастера?
– От того же. Они с Софи с детства знакомство водят с великой обоюдной приятностью, вот он и мне артиллерию поправил на свой лад ради добрых отношений с доченькой. Да и я его в доме своём привечал, оттого и был сей мастер столь любезен, – чётко усугубил папаня дочкин «наезд», давая понять, что существуют обстоятельства, которые превыше монарших хотелок.
– Ступайте, – вдруг сделала отвергающий жест царевна.
Похоже, беседа с нами не пришлась ей по душе.

* * *

«Так в чём дело, внутренний голос? – пытала меня Софочка по дороге на выход из кремлёвских палат. – Что это такое произошло с Софьей Алексеевной? Отчего она так поступила? Почему прогнала нас столь внезапно?»
«Думаю, дело в том, что мы выпали из привычных ей схем. На службу не просились, жалованья не требовали, а предложили то, что ей самой надобно. Согласись, морская торговля России нужна. И внутренняя транспортная связь – тоже. Уж кто-кто, а правительница это понимает лучше всех. Хорошо, что отец не стал свою челобитную подавать, а то окончательно свернул бы бедной женщине мозг. Ведь наверняка сама репу морщит, как бы товары русские подороже сбывать прямиком там, где они в хорошей цене. Если бы увидала ходатайство о дозволении вывозить их морем вместе с купцами-хозяевами, заподозрила бы подвох. Она ведь большая умница, эта царевна. Жалко, что верующая».
«А при чём здесь вера?»
«Так попы местные много власти забрали. Над умами людскими и над помыслами властительскими. Даже вон раскол у себя учинили. Не знаю я, в чём там закавыка. Припоминаю, спорили они про то, сколькими пальцами креститься следует».
«Ты-то тремя перекрестился на икону», – напомнила мне реципиентка.
Надо же, а я и не обратил внимания на собственную выходку, потому что это, то есть поступать как все окружающие, уже стало для меня рефлексом: увидел образа – сделал одухотворённую мосю и осенил себя крестным знамением. Сонька, кстати, не противится. Поняла, что это для местных словно сигнал «я свой». Она в вопросах мимикрии всегда следует за подругой своей – Мэри.

* * *

Соньке тринадцать. Пётр Алексеевич, насколько я высчитал, парой лет старше. То есть ему или пятнадцать, или четырнадцать.
Откуда такая неуверенность? Загвоздка в различиях летоисчисления. На Руси нынче время отсчитывают от сотворения мира, то есть сейчас здесь идёт семь тысяч какой-то год. А в Европах считают от Рождества Христова. Кроме того, что имеется различие в юлианском и григорианском календарях то ли в двенадцать, то ли в тринадцать дней, так ещё и год в каждой стране начинают по-разному – кто с марта, а кто и с сентября. Так что запутаться проще простого, если не сесть с бумажкой и не провести подробные выкладки.
Так вот, начинать вычисления мне нынче недосуг, потому что в нашей гостиничной гостиной сидят на диванчике бедро к бедру юный долговязый царь Пётр Алексеевич и Лиза-Рисовальщица, склонив головы над распахнутой папкой с эскизами, набросками и прочей графикой, и водят пальцами по листам.
– Здрав будь, герр Питер, – брякнул я машинально, припомнив, как этот человек велел к себе обращаться… во много более зрелом возрасте, причём в кинофильме.
Подросток поднял голову и ответил по-немецки. Ни я, ни Софи ничего не поняли, потому что ни «Гитлер капут», ни «хенде хох» сказано не было.
– Ихь шпрехе дойче нихт, – откликнулся я рефлекторно. – Можно на латыни общаться, или давай перейдём на русский.
– Изрядно горазда дщерь твоя, Агата Кристобальевна! – послышался голос из-за стола, где матушка потчевала вином представительного мужчину, одетого, на мой взгляд, в стиле польской шляхты, то есть в богато отделанный кафтан из драгоценной ткани. Говорил он на латыни, но имя произнёс по-русски.
– Приятно слышать, Борис Алексеевич! – с улыбкой ответила маменька, после чего познакомила меня и папу с гостем – князем Голицыным, воспитателем подрастающего будущего императора.
Пока шёл обмен любезностями, я судорожно вспоминал, кто этот человек. Вот не помню я о таком… конкретно. Хотя этих Голицыных всегда хватало – хоть сколько-то, но было на слуху в любой исторический период.
Теперешний фаворит царевны тоже Голицын – это у меня уже свежая информация из нынешних времён. Так тот, ещё один Голицын, который Василий Васильевич, чуть ли не правителем считается, потому что в разумность женщин современники моей реципиентки категорически не верят, а в то, что её ближайший сподвижник куда мудрее уже потому, что носит штаны, верят.
Пётр же, про которого, естественно, никто не забыл, поднялся с дивана и обратился к Софи:
– Ты настоящий корабль по морям водишь?
– Да, государь, – ответила на этот раз Софочка.
– Покажешь.
Это был не вопрос, а повеление. Сонька исполнила книксен, что в высоких сапогах и брюках выглядело чересчур прогрессивно.
Я принялся вспоминать всё, что помню о юношеских и подростковых годах будущего Петра Великого. Не так уж много. Потешные полки, ботик, пальба из пушки и штурм игрушечной крепости. Всё это без привязки к датам и без имён участников событий. Позднее, повзрослев, этот человек интересовался множеством профессий, напряжённо учился, энергично добиваясь исполнения задуманного. Даже окно в Европу прорубил, перелив церковные колокола в пушки. Значит, с металлом в стране было напряжённо. И это лет через пятнадцать, если отсчитывать от сегодняшнего времени.
Отсюда вопрос: чем занимаются Строгановы, которые настолько богаты, что могут позволить себе заказывать предметы роскоши прямиком из Голландии? Там ведь, кажется, даже оконное стекло было в грузе. Хотя я точно помню: Урал, на который эти Строгановы опирались, был для России источником и меди, и железа.
А пока мне остаётся только сетовать на то, что историю этого периода знаю слишком поверхностно. Так я в эти времена и не собирался попадать. Как и в другие, впрочем. И вообще попадать.
Пока я копался в воспоминаниях, будущий царь, который пока только заготовка монарха, наслаждался обществом не слишком скованных девочек. Его расспрашивали о ремёслах, которые он осваивал, делая при этом достаточно содержательные замечания и интересуясь деталями выполнения отдельных операций.
– Ах! – хлопнула ресничками малышка Кэти. – Строгать рубанком широкие доски – это очень тяжело. Железка всё время норовит «отпустить» стружку и проскользнуть вперёд. Мальчишки смеются надо мной, говорят, что нужно больше кушать. А я кушаю, но не толстею и не делаюсь сильной и тяжёлой. Но на шкафу уже семь раз подтягиваюсь. И отжимаюсь восемь. Но работать на токарном станке по дереву мне не позволяют.
– Ну да, держать резец нужно крепко, – поддержал нашу манюню Пётр и перевёл внимание на изучение Лизиных рисунков. – Так для чего эта палка?
– По ней скользит передняя кромка паруса, когда его поднимают, – пояснила Консуэлла. – А какими ещё ремёслами ты занимался?
Идёт обычная процедура знакомства школяров с новичком. Парнишку расспрашивают об интересах, о навыках – прицениваются к предстоящему сотрудничеству. Так уж сложилось в нашей школе за многие годы, потому что после грызения науки за партой с этим человеком, возможно, придётся один сортир чистить. Или держать оправку, по которой он ударит молотом.
Но в данный момент меня интересует не венценосный недоросль, а его спутник, который теперь общается с нашими родителями на вполне разборчивом английском. Оказывается, этот человек не только служит дядькой при подрастающем государе, а ещё и возглавляет Иноземский приказ. Тот факт, что он привёл Петра на Кукуй, наводит на мысль, что воевода архангельский известил о нас не только прямое начальство, царевну, но и родню – вдовствующую царицу. Остаётся понять: мы идём по разряду диковинок или кому-то что-то из-под нас нужно?
– Мы сегодня, когда папа с Софи ходили подавать челобитную, засекли прохождение Солнца через меридиан и отметили по деревянным часам истинное местное время, – сообщила Кэти. – А сейчас Луна показалась, причём стоит довольно высоко. Пойдёмте измерять долготу.
Подхватив под локотки нашего юного гостя, девочки повлекли его на двор.
– Профессор, – попросила от двери Лиза, – засеки, пожалуйста, время, когда снежок ударится в стекло.
– А почему нельзя взять часы с собой? – не понял Пётр. – В них же нет маятника. Они с хода не собьются.
Да, у мальчика живой ум, и энергии ему не занимать. Лёгок он на подъём, но серьёзной физико-математической подготовки не имеет. Упс! Я это вслух сказал? А то наш гость как-то странно посмотрел в мою сторону.
Князь Голицын продолжал разговаривать с родителями, перескакивая с темы на тему: о погоде, о последних новостях отовсюду. Ничего примечательного упомянуто не было. Вернувшийся со двора Пётр норовил отколупать что-то от секстанта – хотел узнать, что там у него внутри. Кэти чуть в драку не полезла, защищая свою любимую приблуду. Лиза взяла новый лист бумаги и быстро набросала эскиз, пояснениями к которому и занялась компания, демонстрируя отдельные возможности инструмента так, чтобы это обошлось без процедуры вскрытия. Мэри смиренно присутствовала, подавая вино и ничем себя не проявляя, – прикидывалась служанкой. А Софи пыталась вникнуть в смысл разговора взрослых, в чём не преуспела в связи с отсутствием такового. Хотя мысленно переводила для меня с латыни содержание отдельных фраз, которые то и дело вставлялись в беседу.
До меня постепенно дошло, что папа с мамой, рассказывая о чудесном крае, именуемом Ямайкой, создали ощущение непринуждённости и перевели тему на воспоминания о том, как в тёплых солнечных землях подрастала общительная девочка Агата, которую ласковые, но строгие родители учили не только играть и носиться с детворой, но и языкам, истории, музыке. Наш гость, с удовольствием вкусивший прекрасных вин и сделавшийся разговорчивым, поведал о младенческих и детских годах всё ещё юного царя, которого тоже учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь, не углубляясь особенно в занудливые тонкости, дабы у мальца оставалось достаточно времени на проявление склонности к подвижности и любознательности.
Взрослые болтали о детях с обычным для них умилением. Помянули и царевну Софью, которая в учёбе была заметно прилежней и настойчивей – постигала многие премудрости у человека учёного и авторитетного, назначенного ей в учителя. Борис Алексеевич старше нынешней самодержицы считаными годами: её отрочество совпало с его юностью и началом придворной карьеры. Гость очень выпукло нарисовал образ заметно отличающейся от своих многочисленных вялых и болезненных братьев и сестёр живой и любознательной девочки, которая стремилась выучиться и помогать папеньке-царю Алексею Михайловичу в делах государственных. Ведь отец её, хоть и был прозван Тишайшим, и в военные походы армии водил небезуспешно, и преобразования внутри государства начинал.
Что уж там во благо было, что во вред, теперь и не поймёшь: помер государь, дел до конца не доведя. А правивший вслед за отцом брат Софьи Фёдор к проведению изменений в стране рьяности не проявил. Да и кому охота лаяться с боярами, которые и есть опора трона? Их и имеющееся положение вещей устраивает.
Папенька с маменькой проявляли всяческую заинтересованность, поскольку имели дело с важнейшим источником информации – человеком из верхних эшелонов власти, увлёкшимся отличными винами. Мы напряжённо усваивали информацию, мало отвлекаясь на общение младших сестёр и Рисовальщицы с будущим Петром Великим. И только когда среди подростков пошла речь о том, как Софи порвала задницу недобросовестному французскому покупателю, родители вспомнили, что детям пора спать. А то как-то они чересчур разошлись, перестав проявлять подобающую встрече на столь высоком уровне сдержанность.

Глава 2. Большие дяди и маленькая девочка

Мы оказались в несколько неопределённом положении. С одной стороны, после бесплодного хождения по инстанциям, именуемым нынче приказами, удалось выяснить, что подавать челобитную нужно царевне при её выходе к народу. С другой – так дело повернулось, что это самое прошение удалось вручить прямо в руки, да ещё и убедиться: главное лицо государства с его содержанием ознакомилось. Даже вопросы уточняющие лицо задало, а это, между прочим, просто запредельно высокая честь для каких-то никому не ведомых приезжих.
С третьей стороны, стало окончательно ясно: воевода архангельский направил нас сюда в качестве диковинок, чтобы потешить и собственное прямое руководство – царевну, и свою высокопоставленную родственницу – двоюродную сестру и вдовствующую царицу в одном лице. Поверх этого накладывается интерес к нашей пушечке, посредством которой столь успешно были лишены парусов неприятельские корабли.
Словом, ситуация непрозрачна. А мы остаёмся в подвешенном положении под колпаком у сильных мира сего, которым наши надежды и чаяния глубоко по барабану. К такому выводу пришёл семейный совет Корнов, проведённый в несколько расширенном составе.
Заодно и план действий наметили, пока не выяснится, примут в отношении нас какое-либо решение или забудут из-за более важных дел. Второе наиболее вероятно, но требует некоторого времени: нам ведь не доложат, что уже позабыли! И его, это самое время, следует провести с максимальной полезностью – собрать сведения, имеющие для нас стратегическое значение. Тут всё-таки столица, где много людей, немало знающих. Основные направления – знакомство с соседями по Кукую и болтовня с ними обо всём на свете. Этим займутся старшие.
Ну и хождения по торговым местам: нужно, наконец, прояснить – откуда здесь берутся металлы? Потому что без них нам тут будет кисло, ведь созданное длительными трудами техническое превосходство без них реализовать не удастся: машиностроение – металлоёмкая отрасль. Здесь уже потрудятся младшие.

* * *

Немецкая слобода, или Кукуй – это загородная деревенька, почти сплошь застроенная деревянными домами, хотя и каменные постройки встречаются не так уж редко. Большинство её обитателей – люди военные, отправляющиеся по утрам к местам службы. На санях, верхом или пешим порядком: путь до Москвы отсюда недалёк. И башни кремлёвские видны, и колокольни.
Стайка девочек, одетых снегурочками, ничего особо примечательного собой не представляет. Ну в приталенных шубках, ну в отделанных мехом шапочках – так подобным образом одеваются сейчас в холодную снежную пору многие девицы из зажиточных семей.
Выпорхнули из саней и рассыпались по торжищу. По лавкам ходят, прицениваются, расспрашивают о происхождении товара. Почему без мужского сопровождения? Да кто ж их, этих немцев, поймёт? Может, они в меховых муфточках кистени носят? Вон, когда крицу разглядывали, засапожником её поцарапали. С другой стороны, тут, практически под стенами Кремля, не особо-то озоруют: стража ходит и за порядком присматривает. Опять же, пока эти малявки не заговорят, признать в них чужестранок не получается. А вязаться к местным девчатам не каждый отважится: заступиться за своих может любой. И кто в этой толкучке кому кем приходится, разве угадаешь?!
Вечером обе разведгруппы обменялись полученными сведениями. Более всего озадачило нас положение иностранцев в России. Их и желают здесь видеть, и побаиваются слишком им доверять: чужие они, иноверцы к тому же. Неправославные, одним словом.
– Я покрещусь по православному обряду, – вдруг заявила Мэри. – Не прямо сейчас, но уже скоро.
С девицей всё понятно: за Ивана замуж собирается.
«Сонь! Давай и ты крестись в православие. Тебе же по барабану, как в бога верить», – подумал я для Софочки и получил по мозгам. Кажется, для неё в этой сфере имеются и дополнительные обстоятельства, с которыми меня не ознакомили.
– Дома иностранцев не так давно были разбросаны по всей Москве, – доложил отец. – Но тридцать пять лет тому назад их все разобрали и перенесли сюда. Полагаю, чтобы удобнее было за нами присматривать. Но забором не обнесли и стражу не приставили. Однако иноземцам не рекомендуют без разрешения ездить куда попало. Не для того их в одну кучу сгоняли, чтобы разбредались во все стороны.
Люди здесь, в Немецкой слободе, собрались по большей части в чём-то неудачливые, не добившиеся успеха на родине. Преимущественно военные-наёмники. Не одни они, конечно. Кто-то пиво варит или ремеслом своим занимается. Сюда после религиозных передряг в Европе немало народу перебралось, чтобы избежать преследований на почве веры. И конечно, здесь есть ловкачи, ищущие, как бы обогатиться не самым честным путём. Тех, кого пригласили ради их мастерства, совсем мало. За этих людей заступаются покровители и обычно забирают умельцев в другие места, где требуются их навыки.
– То есть мы угодили в посёлок неудачников! – удивилась Софи.
– Здесь они перестали быть неудачниками, потому что освобождены от повинностей и, кажется, налогов, – улыбнулся папенька. – Я в этом пока не до конца разобрался в связи с тем, что недавно в системе поборов произошло какое-то изменение, и пока ещё не всё окончательно устаканилось. Поговаривают, будто бояре недовольны царевной. Мол, книги при её старшем брате велели пожечь, в которых их роды по древности перечислены. А сама она посадских людишек от многих выплат избавила. Дума боярская об отмене внутренних таможен волнуется: многие ведь всё ещё по старинке обкладывают проезжих купцов сборами мостовыми. Пусть и по малой денежке с воза, но в длинном пути не одну реку приходится пересекать, отчего купцам лишние расходы, которые потом покрываются взвинчиванием цен. Так что Софья Алексеевна явно пытается хоть что-то изменить к лучшему, но у неё уже намечаются проблемы с поддержкой среди ближнего окружения.
– Не поняла! – вылез я с вопросом через Софочкины уста. – Николаас Витсен столько материала о стране собрал! Такие карты у него подробные и пространные! А сколько сведений о народах, населяющих пределы этой огромной страны! Как же мог он сделать это сидя здесь, на Кукуе?
– Не стоит путать официальное лицо иного государства с отщепенцами и неудачниками, ну и с искателями приключений. Такие, как они, да и мы заодно, проходим по ведомству Иноземского приказа. А Витсена обслуживал Посольский, – продолжил разъяснять диспозицию отец. – Но полагаю, что в поездках человек, присматривающий от того же самого приказа, при Николаасе обязательно состоял. Проводник ли, толмач или какой-то сопровождающий чин вроде стряпчего. Кстати, так здесь называется дворянин из числа младших служащих. Дальше идёт стольник, потом окольничий и, наконец, боярин. Каждый из них может ещё дополнительным словом характеризоваться, но эти детали местным обитателям известны без особых подробностей. Стольник, например, бывает комнатным, а боярин – думным.
– Получается, что без сопровождения мне по рекам ходить не позволят, – сделал я заключение вслух. – А назначать сопровождающего из числа служащих – слишком великая честь. Значит, придётся немного корректировать планы. Потому что, в принципе, металлы здесь выплавляют.
– Медь из-за Камня везут, то есть с Урала, – как бы продолжая мою мысль теми же устами, сменила тему Софи. – Железо тоже с Урала, с казённых заводов. И ещё из Тулы. Причём из Тулы приходит чугун. В Архангельске я его не встречала, потому что доставлять нужно издалека, и непонятно, кому и зачем он там нужен. А тутошние цены вполне приемлемы. Откуда поступает олово, выяснить не удалось. Оно, как и свинец, на Москве довольно дорого. Я сравниваю с Англией.
– Полагаю, будет полезно завести здесь домик, – вступила в разговор мама, меняя направленность беседы. – Нас тут налогами не обкладывают, за веру не преследуют, к суду не привлекают. Можно тихо сидеть и никого не трогать. Присмотрю, пожалуй, что-нибудь скромное, чтобы не выделяться на фоне соседей. В крайнем случае можно будет перевезти сюда с Ямайки папу с мамой, чтобы смогли достойно встретить старость, порадоваться за внучек и дождаться правнуков.
Что-то миссис Корн погрузилась в философское расположение духа. Или напомнила, исходя из каких соображений мы принимали решение о создании в России запасного аэродрома. Так вот, найти убежище здесь, на Кукуе, оказалось просто. А дочкины хлопоты о завоевании мира – просто милое дополнение к уже достигнутому. Не стоит, право, особо задумываться о таких пустяках, как нехватка металлов или ограниченность в свободе перемещения.
Да, во время совета в Филях, как после моего несдержанного замечания стали называть дедушкину гасиенду, именно об этом и шла речь.
Тук-тук – постучали в дверь.
– От князя Голицына посланец с посланием, – доложил гостиничный служка и подал конверт.
Соньке подал, причём не трубочку бумажную, в которые частенько скатывают бумаги, а именно конверт, запечатанный восковой печатью. Хотя и не современного мне вида, а лист, сложенный так, чтобы два края сошлись посередине сплошной части. Тут как раз и место, на котором оттиснут мудрёной формы вензель, скрепляющий письмо.
– Это другой Голицын, не вчерашний, – объявила моя хозяйка. – Просит к себе пожаловать. Пап! Проводишь?
– А кто же ещё? – улыбнулся отец. – Собираемся.
– Экипаж ждёт у крыльца, – внёс окончательную ясность гостиничный служитель.
Он ни на секунду не усомнился в том, что приглашение самого могущественного мужчины страны не останется непринятым. Дело в том, что позвал нас Василий Васильевич, который сейчас является хранителем царской печати. Аналог канцлера или премьер-министра, если привести понятие к современным мне категориям.

* * *

Несмотря на уже наступившую темноту, дом, куда нас доставили, был отлично виден: как-то его умудрились осветить снаружи, несмотря на отсутствие электричества. Большой, многоэтажный, с блестящей крышей. Слуг – целое сонмище, и одеты они по единой форме на европейский манер. Просвещённость и западность просто лезут в глаза, каждой деталью подчёркивая изысканный вкус хозяина и его состоятельность.
Разумеется, князь не ждал нас на парадном крыльце с хлебом-солью – слуги провели двух капитанов через анфиладу комнат и оставили в библиотеке, попросив подождать. Софи, пройдя по проходам между книжными шкафами с – вы подумайте! – застеклёнными дверцами, выбрала себе томик и возложила его на пюпитр для чтения, начав перелистывать.
– Мисс знает немецкий? – прозвучал мужской голос.
– Цифры нынче на всех языках пишутся одинаково, – ответила моя хозяюшка. – А чертежи наглядно поясняют то, к чему они предназначены. Это про геометрию. Знаете, князь, этот труд было бы полезно перевести на русский и издать в качестве учебника. Более толкового изложения идей Эвклида мне не встречалось, да и развитию их уделено немало внимания. Меня зовут Софи. А это мой батюшка Джонатан.
– А я тебе говорил, Вася, что смутить эту девицу не так-то просто. – С уже появившимся рядом с нами Василием Васильевичем из прохода показался знакомый нам со вчерашнего вечера Борис Алексеевич, который тоже Голицын.
То есть мы – диковинка, которую демонстрируют узкому кругу лиц. Девица, столь юная годами, проявляющая образованность и разумность, в эту пору, несомненно, редкость. Хотя по политесу подчёркивать это не принято. Особенно в стране, где правит женщина.
– Чем могу быть полезна? – вслушавшись в мои размышления, посуровела Софи.
– Как раз этот вопрос и волнует меня, милая Софи, – как ребёнку улыбнулся князь Василий. – Этот ваш корабельный двор в Архангельске… Сможет ли он строить корабли для хождения вокруг Скандинавии?
– Если это кому-нибудь будет нужно, – всё так же сурово ответствовала моя реципиентка. – Те же поморские кочи, которых в тех краях строят немало, способны к походам подобного рода. Но до Европы не добегают. Следовательно, это и не требуется.
Князья переглянулись.
– Право, в таком разрезе я и не мыслил. Разве эти кочи достаточно велики для столь длительного плавания?
– Они до Мангазеи хаживали морями, где и летом встречаются льды. А уж по чистой-то воде отчего бы им не обогнуть полуостров, берега которого поморам отлично известны? – пожала плечами Софи.
– Так отчего же? – продолжил расспросы князь Василий.
– А не к тебе ли должен адресоваться подобный вопрос? – откровенно разозлилась моя хозяюшка. – Я тут без году неделя, а ты здесь вырос.
– Да, ты бы поаккуратней с этой девицей, Вася, – насмешливо проговорил Борис Алексеевич, который явно был навеселе. – Не все вопросы дамам задавать прилично.
– Интересно, а какие же ещё вопросы ты хотела бы мне адресовать? – насупился главный боярин государства Российского.
– Зачем царевне Софье пушки? – не утерпел я.
– Затем, что по условиям международного договора, закрепившего за нами Киев и Смоленск, мы должны начать войну против Крыма.
– Планово провальный поход? – продолжил наезжать я, поскольку отлично помнил: этот полуостров завоюют примерно сотней лет позднее, при Екатерине Великой. Следовательно, нынче просто утрутся.
– Почему это обязательно провальный? – явно начал закипать князь Василий. – Тебе что, открыты тайны грядущего?
– Мне открыты географические карты, – попытался напустить туману я, чтобы избежать перехода разговора на скользкую дорожку. Дело в том, что об этом походе я ничегошеньки не помню. То есть совсем. Даже о самом факте, что таковой состоялся, услышал впервые. Сболтнул лишнего и теперь вынужден выкручиваться. А вот что я помню отлично, так это пустынный пейзаж за окном поезда, везущего меня в Крым. Кажется, это называется «сухая степь».
– Ты ступай, Софьюшка, – ласково обратился ко мне князь Борис. – А Васе нужно выпить успокоительного. Токайское отлично поможет против гневливости.

Глава 3. Начало славных дел

Домик на Кукуе мы купили деревянный, заметно «поношенный», но не развалюху. На подворье конюшня и сараи – каретный и дровяной. До берега Яузы, с которой носят воду, рукой подать. Других дел на Москве у нас больше не оставалось, все сильные мира сего уже взглянули на заморскую капитан-девицу.
Присматривать же за столичным жильём оставили Лизу. Как-то я стал замечать, что эта девушка пользуется расположением и сочувствием маменьки. Может быть, из-за неурядиц в семье нашей Рисовальщицы? Или из-за спокойного покладистого характера и склонности к тихим занятиям? Не вникал. Но сообразил, что как раз ради этого и взяли мы её с собой в столицу – миссис Корн умеет планировать.
Возок, в котором якобы везли припасы, тоже остался на Кукуе: его затащили в каретный сарай. А в нём – утварь домашняя и всякое-разное для хозяйства. То есть это было своеобразное приданое – не голой и босой девицу оставили, а при всех нужных вещах. Что же до остального, так она, между прочим, не кисейная барышня, а дочь крестьянская. Уж разберётся как-нибудь с немудрёным домашним хозяйством.
Подорожную до Архангельска нам выписали в Иноземском приказе сразу, едва Сонька предъявила грамотку о дозволении воеводы тамошнего строить корабельный двор. Новый год мы встретили в обратной дороге, только вот этот лучший из зимних праздников нынче не отмечают. И мы тоже не отметили. Доехали опять быстро и занялись делами насущными.
На папин флейт смонтировали шестидюймовый калильный двигатель и установили тяговитый винт. Это тот, который с малым шагом. И больше ничего серьёзного, кроме гика и гафеля бизань-мачты, не переделывали. Наша передовая конструкция прошла достаточную обкатку на шхуне и была признана годной в тираж.
Зато саму шхунку опять крепко переделали. Подняли грот-гик, чтобы устроить над рубкой крышу. Приподняли основание пушки, чтобы от пороховых газов при стрельбе не коробился планшир. Сделали два туалета со смывом, такие бы и на подводной лодке заработали. По этим временам – настоящее чудо техники. Хай-тек, так сказать. Латуни на это извели страсть как много. Хорошо хоть не из золота унитазы отлили.
Перестелили нижнюю палубу – доски положили не вдоль, а наискосок в два слоя перпендикулярно друг другу, проклеив резиновым клеем, которого после получения бочки каучукового молочка изготовили несколько вёдер. А вот на верхнюю палубу нам этого добра не хватило, снова она будет подтекать. Зато чуть ниже ватерлинии образовалась пластина толстослойной «фанеры», придающая корпусу изрядную меру жёсткости. С грот-мачты убрали реи прямых парусов, вместо которых между гафелем и оставшимся свободным участком высоты коробчатого дерева растянули треугольное полотнище.
Признаться, мне и самому хотелось бы выйти в море на этом чудесном судёнышке. Что тут говорить о Соньке, которая чуть не выла от тоски, понимая: теперь ей придётся остаться на суше, чтобы заложить основы собственной империи. Да, планов по захвату власти над миром она не оставила. И на пути их осуществления требовался серьёзный прорыв – необходимо было до начала навигации на реках подготовить из местных жителей группу шарманщиков, как нынче именовали мотористов. Нашим-то проверенным в деле парням-школярам придётся сидеть тут, рядом с корабельным двором. Конечно, дел им хватит, но отправлять колёсные шарманкоходы за тысячи вёрст от базы хотелось бы с проверенными механиками, понимающими, с чем они имеют дело.
Одним словом, работать с группой пришлось мне самому. На производстве уже было задействовано два мотора: один на вращении валков, второй – на лесопилке. Имелись и не собранные ещё двигатели, и даже некомплектные, детали которых находились в стадии изготовления. Тут ведь приходилось и через руки доносить информацию, и через уши. А физико-математическая подготовка у курсантов отсутствует напрочь.

* * *

– Так это, Софья Джонатановна! – толковал вернувшийся зимним путём Сила Андреич. – Есть ход, про который мне Иван втолковывал. А он говорил, что от тебя получил… эту… инструкшн. Как оно по-русски?
– Пусть и будет инструкцией, – кивнула Софи.
– Так показал мне охотник, где на берестянке можно пробраться до речки, ведущей в Волгу. Ещё по низкой воде, до начала осенних дождей. Потом полторы версты лодку нужно нести, а уж затем снова мелкой водой по узким ручьям до самого Солигалича путь имеется и ни в какую сушь не пересыхает. Но барку там не протащить. Глубины с аршин, а ширины иной раз и двух саженей нет.
– Ты чего так долго не ворочался? Просеку, что ли, делал?
– Просеку да, прорубили, стволы на брёвна распилили по этой вашей мерке, которая десять футов или три мера мерических, а уже как реки встали, прошли с пилами вдоль русел, по которым твои лодки пойдут, и деревья, в воду попадавшие, спилили.
– Отлично, дядя Сила. Денег-то хватило расплатиться с рабочими?
– Денег? Так не платил я и не нанимал, сам всё с сынами сделал, чтобы, значится, деньги все нам достались.
– А вот за это тебе моё категорическое хозяйское ай-яй-яй, – погрозила Софочка мужику пальчиком. – Ты на работу лоцманом принят, а не лесорубом. Мне твои знания надобны и опыт, а не стремление к превозмоганию. Я полагаю, если бы ты, вместо того чтобы жадничать, нанял ватагу из местных, быстрее управился бы. А мне тебя сейчас что, рвать на пять кусочков прикажешь? Ведь столько дел впереди! – Софи разложила на столе карту. – Место это голландцы назвали «Котлас».
– Бывал я там. Как раз у впадения в нашу Двину реки Вычегды. Крещёные зыряне в том месте живут.
– Вот и хорошо, что живут. Но тебе ещё нужно провести две баржи от Архангельска до Вологды, как только начнётся навигация, и показать ту дорогу, которую разведал. Ведь без проводника её не отыщут.
– Не отыщут. Места там кромешные – сплошные болота кругом. Так барки твои до Вологды доведут сыны мои. Дорогу к просеке меж речками дочка укажет, а я поеду к зырянам. Зачем, говоришь, ехать-то туда?
– Нужно ещё один двор ставить: не морские корабли ремонтировать, а речные суда строить. Но сначала поставить навесы и сложить в них лес на просушку. Много навесов и много леса на многие годы. Так что поручаю тебе договориться с местными властями и сделать всё без обману. Взятку там дать или подкупить кого, то есть по-честному, без вранья. Ты же здешний человек, с тобой церемониться особо не станут, а все сразу обскажут без обману.
– Так мне что, приказчиком в те места садиться?
– Сама не знаю, – вздохнула Софи. – У меня наметился жутчайший кадровый голод на руководящих позициях, – постарался внести ясность я. – Нужны люди надёжные и распорядительные, да чтобы оборотистые и цель понимающие. А вон даже ты, уж на что толковый муж, а и то из-за жадности ценное время упустил.
Сила Андреич досадливо крякнул и запустил ладонь в бороду.
– Прогонишь? – спросил он опасливо.
– Даже не надейся! Мне-то, как оказалось, из Архангельска, кроме как в море, никуда ходу нет. А столько дел нужно наладить по разным местам! Придётся тебе крутиться. Я бы Ивана послала, но он здесь на своём месте, – продолжил наезжать я.

* * *

Оставшееся до начала навигации время утекало словно песок между пальцами, а отец внезапно увлёкся стрельбой из арбалетов. Их, как выяснилось, из огромного многообразия придуманных за годы вариантов конструкции и после бессчётного количества проверок школяры отобрали и растиражировали три образца. Классический, тетиву которого натягивали двумя руками, наступив ногой в стремя впереди. Сложно-механический, который натягивали движением руки от себя вниз, после чего доводили, возвращая этот рычаг снизу к себе. Таким пользовалась Кэти, хотя сделан он был группой старших товарищей. И ещё полиспастный с роликами на рогах, натягивавшийся одной рукой длинным движением с почти постоянным усилием.
Боевые качества у всех у них были похожими, болты – одинаковыми, а скорость «снаряда» лишь немногим больше сотни метров в секунду. Тем не менее после некоторой тренировки попадать из них можно было на дистанции около ста метров – отдельные искусники умудрялись. А в среднем метров с пятидесяти почти никто не промахивался. Собственно, не самая большая мастерица стрельбы наша младшенькая именно это и продемонстрировала на зимней дороге по волкам.
А теперь папенька сделал большой заказ на эти детские игрушки. Пришлось раскладывать процесс на операции и срочно включать поточное производство. Задержка оказалась за материалом для плеч луков, но и этот вопрос решили, насушив заготовок в песке на печи, которую специально для этого построили: она немудрёная и небольшая. Некоторый дефицит с металлами закрыли, достав из балласта флейта и шхуны уложенные туда пушки и ядра. Заменили их местными камнями.
Потом открылся конкурс среди здешних купцов на наполнение трюмов двух судов товарами для Европы. На этот раз грузом была не пенька, а юфть тюками, мёд бочками, воск в берестяных туесах и поташ в мешках. Не меха, конечно, но субстанции, требующие большей деликатности. Почему-то их хотели доставить в Копенгаген. Всё это пошло на «Агату», а «Энтони» загрузился льном до Антверпена. На оба кораблика приняли из числа поморов по полдюжины ребят в матросы.
У нас подошли к концу абразивные круги, поскольку и Горшечник, и Горшечница остались в Англии, а без них мы с местными глинами не разобрались. Да и не накопаешь много из-под снега. И наконец, «скозлил» водомётный движитель на меньшей из лодок. Пришлось срочно переделывать корму под колёсный привод. А река уже вздувалась, лёд трещал. Мои недоучки запороли двигатель лесопилки: всё-таки преподавание на скорую руку сильно отличается он систематического усвоения знаний. Тем не менее подготовка к публичному дебюту продолжалась.
Завершился бурный период ледолома, прошедший с заторами, треском и изменениями уровня воды, и в середине апреля река очистилась. На море же, начавшем терять целостность ледового покрова, плавучих льдин всё ещё оставалось много – поморы, ходившие на промысел, рассказывали. От Архангельска этого не разглядеть.
В один из ясных дней с утра пораньше из Соломбальской протоки вышли в Двину три колёсных судёнышка и, шустро пройдя перед очами всего города, двинулись вверх. Тяжело груженные, они низко сидели в воде, но передвигались бодро, энергично взбаламучивая воду. Две двенадцатитонки, остроносая и тупоносая, и семиметровая трёхтонка. Операция по захвату мира наконец-то началась.
Возглавлял экспедицию Иван, хлопоты которого здесь, на корабельном дворе, легли теперь на плечи Софи. Увы, таковы здешние законы, не позволяющие иностранцам без разрешения разъезжать где им вздумается. Но реципиентка моя всё та же непоседа, что и семь лет тому назад в день нашего знакомства. Она просто не может остаться в стороне от ответственнейшей операции, заложенной в основу большинства наших великих планов. Поэтому на четвёртом моторизованном судне – том самом карбасе, что был заказан ещё в день осмотра места под строительство, – отправилась прямиком в Белое море якобы на разведку ледовой обстановки. Днём.
А ночью тихонько проскочила обратно вверх по реке, пользуясь узкими протоками между островами. Сейчас, во время высокой воды и сильного течения, они стали проходимы. Заметили этот «прорыв» или не заметили, станет ясно позднее. Саму судоводительницу вряд ли могли опознать, потому что одета она по-местному и в мужском стиле, а разглядеть с берега лицо, да ещё и в темноте… Вряд ли такое возможно. Опять же, сидела она в будочке-казёнке, никому не видимая.
Карбас этот нам тоже пришлось «поправлять»: еловые корешки, которыми он был сшит, не держали доски в условиях вибрации двигателя – корпус потёк. Свойства лиственничной древесины, из которой было изготовлено судёнышко, тоже оказались незнакомыми. Поэтому наложение металлических скрепов не с первой попытки дало нужный эффект. Словом, этой большой лодке пришлось основательно переделать корму.
Зато теперь мы с реципиенткой меняемся, по очереди погружаясь в сон. Действия румпелем почти не требуют усилий, шестидюймовый движок уверенно тянет менее чем на десяти процентах мощности, а судно наше уверенно и довольно быстро продвигается навстречу течению. За счет чередования сознаний в одном теле мы способны двигаться круглосуточно.
Почему с нами нет ни одного помощника? Ради сохранения тайны. Для всех Софи не вернётся из разведки. После ухода в Европу «Агаты» и «Энтони» будет пущен слух, будто одно из этих судов подобрало мою хозяйку в море и увезло с собой. Ну а о том, как правдоподобно обставить возвращение, подумаем позднее. Есть несколько вариантов.

* * *

Караван из трёх барж мы нагнали через четыре дня, не доходя до Великого Устюга, то есть ещё в Двине. Заняли место в хвосте и долго мучились, уравнивая скорость: специфические свойства наших моторов превращают решение задач подобного рода в настоящую головоломку. Грубо это проделывается сменой пар шестерёнок в редукторе и сменой винта, а тонко – выбором соотношения воды и горючего в воздушно-топливной смеси. Смена вида самого горючего тоже влияет на обороты. Так что мотористы сейчас по уровню знаний и понимания процессов должны быть на высоте.
Четыреста километров вверх по Сухоне – реке, слияние которой с рекой Юг и даёт начало Северной Двине, – и мы сворачиваем налево, в скромный приток под названием Ихалица, пришедший с юга. Череда поворотов, сужающиеся берега, часто топкие, указывают на то, что мы пробираемся между болот. Движение, как и прежде, идёт безостановочно круглые сутки. В среднем, если считать относительно берегов, каждый час мы преодолеваем по шесть километров: встречное течение в эту пору – пору половодья – заметно нас тормозит.
Вьётся русло; названия речушек, в которые сворачиваем, мне неизвестны. Мы продолжаем плестись в хвосте, ни с кем из спутников не общаясь, и наконец пристаём к берегу. С больших барж выгружают брусья сечением семь на семь сантиметров. Плотники укладывают в редкую дорожку трёхметровые брёвна, сложенные рубщиками по краю просеки. Это шпалы. Поверх них – рельсы из брусьев. Чтобы не разъезжались в стороны, под них прорубаются пазы.
Тянем сразу две нитки с колеёй в шестьдесят сантиметров и промежутком между колеями сто двадцать. Тележки на эту дорогу поставили сразу от места выгрузки. Они четырёхколёсные. Колёса с металлическим ободом, снабжённым двумя ребордами, имеют диаметр тридцать сантиметров. Бывшие бурлаки сейчас вооружены лопатами – где-то подсыпают, где-то подкапывают, ровняя полотно. Иногда приходится корчевать пень или спиливать его под корешок. Но в целом дело продвигается в темпе вальса. Да и преодолеть нужно всего тысячу шестьсот метров.
Самая большая канитель со скреплением концов рельсов: это нужно организовать обязательно поверх достаточно широкой шпалы, к которой брус прибивается секретным гвоздём без шляпки. Сам стержень утапливается в мясо, после чего отверстие затыкается деревянной пробкой, которая стёсывается заподлицо. Это такая маскировка против случайных расхитителей железа, которое нынче дорого.
Обе большие двенадцатитонные баржи мы отпустили, как только закончили разгрузку. Им нужно идти в Вологду искать груз до Архангельска. А оставшимися силами завершили постройку короткой ветки, по которой на четырёх тележках, поставленных сразу на обе колеи, перекатили плоскодонку-трёхтонку через отлично оборудованный волок. На ней нам предстоит немедленно прорываться к главной транспортной артерии страны – реке Волге. Чтобы в один проход заодно и глубину русла оценить, загрузили в трюм камня до погружения корпуса по грузовую марку.

* * *

Да, это был «всхлип» – запойный труд ради ясно видимой цели. Но работали не увлечённые подростки, а крепкие сурьёзные мужики. Причём трудились они основательно и неторопливо. Тем не менее всё сделали быстро и даже раскритиковали ряд недальновидных технических решений, которые Софи мгновенно взяла на карандаш. Менять эти решения прямо сейчас было невозможно, слишком много сил ушло на подготовку подобной неудержимой стремительности. Однако надеюсь, это не последний волок в нашей практике.
– Ты это, Джонатановна! Мы тут обчеством, стало быть, подумали и просимся к тебе на службу. Вот, – завершил речь мнущий шапку мужик из плотников.
Софи быстро «провалилась», оставив меня отдуваться.
– Понимаешь, Микула, я с кадрами групповым методом работать не умею. Мне сейчас в этом месте один работник надобен, чтобы за дорогой приглядывал. А для него на обоих концах волока следует по сторожке срубить. Сараи для тележек поставить, конюшню. Вот выберите такого обстоятельного человека и обустройте его как следует. Как закончите, садитесь в карбас и езжайте на вёслах до самого Архангельска. Кланяйтесь от меня Агате Кристобальевне и грамотку ей передайте, – быстренько нарезал задачи я. – Коли есть у неё для вас дела, так она вас к ним и пристроит. По пути загляните в Котлас, отыщите Силу Андреича. Обскажите ему, что мы тут изладили. Да смотрите у меня, чтобы с чужими об этом – ни-ни. Болтуны у Корнов долго не задерживаются. Матрёну и Фёклу я с собой забираю, станем дальше этот ход осваивать.
– А почто ты девок в попутчицы берёшь? Есть же крепкие мужики!
– В том и беда, что крепкие, отбиваться замучаешься, – отшутился я. Хотя вопрос тут более пикантного характера: на семиметровой трёхтонной плоскодонке нет гальюна.
Чтобы было понятно: Иван ушёл с баржами на Вологду. Как-никак сколько-то лет состоял при купце, знает, как с этой братией насчёт перевозки груза договариваться. Оставшаяся малая плоскодонка отправится вниз по течению этой мелкой речки к Солигаличу, где попадёт в Кострому – приток Волги. А Софочка сейчас идёт на прорыв, довольно рискованно обходя устоявшиеся порядки. Её вера в возможность коллективного сохранения секретов даже мне представляется наивной. Но у этой девочки отменный нюх на неприятности – может быть, нас и пронесёт мимо них!
Да, ребёнок окончательно потерял терпение, потому что вместо давно запланированных и подготовленных многолетними трудами действий приходится изворачиваться, контрабандными методами, с риском прогневить власти, прокрадываясь вглубь страны.

Глава 4. Нефть или чугун?

На территории России более-менее качественно нами были сделаны всего два определения географических координат – в Архангельске и в Москве на Кукуе. Дело это требует сначала ясного полдня, когда часы выставляются на местное время, а после выставления часов нужна не менее ясная ночь с высоко поднявшейся на небосводе луной, по положению которой относительно звёзд можно определить долготу; если луны долго не видно, то часы могут «уйти» неизвестно на сколько и в какую сторону. А потом необходимо провести достаточно объёмные вычисления, справляясь по таблицам. Изрядно громоздкая для этого времени задача, решить которую возможно, только находясь на твёрдой земле. С воды это можно проделать только в тихую ясную погоду и с заметно большей погрешностью.
Третьей точкой с надёжно установленными координатами был оборудованный нами волок между бассейнами Северной Двины и Волги. Четвёртой стало селение Солигалич, стоящее уже на реке Костроме. Мы не так-то быстро до него добрались, хотя и шли вниз по течению да на моторе.
По дороге несколько раз встретили упавшие в воду деревья, перегородившие путь. В двух случаях течение прибило к ним разный плавучий мусор, среди которого встречались и подмытые паводком деревья. Хорошо, когда удавалось перепилить их с суши и стянуть с дороги. Но ведь и в воду приходилось лезть. Сонька-то не сплоховала: у неё оказался при себе купальник – бриджи суконные и жилет из того же материала. Фёкла с Марфой этот «туалет» вскорости переняли. Ну а что касается работы, так все три девицы оказались крепкими, не сынки у маменьки в помещичьем дому выросли. Хотя именно Софи как раз в таком дому, однако всё одно получилась жилистая и не слабая.
Девушек Софи выбрала себе в спутницы не с бухты-барахты. Фёкла – дочка Силы Андреича – была нашей проводницей к найденному им месту, а потом оставалась там, принимая участие в работах. Она и раньше хаживала с отцом и братьями по речным путям, проводя барки или перевозя грузы. Марфа же этой зимой прошла курсы вкусной и здоровой пищи под руководством профессора Консуэллы Корн. Конечно, основное внимание уделялось вопросам консервирования и иным способам сохранения продуктов, но понимание о влиянии маленьких невидимых зверьков на порчу пропитания и на причинение вреда здоровью питающихся, девушка получила твёрдое. А готовила она и раньше превосходно, при нашем стройотряде трудилась стряпухой. Вообще-то команду для этой вылазки подбирал Иван, он же тутошний.
Обе девицы умели носить штаны, если нужно было пробираться через чащобу, а больше нам с Софи о них ничего известно не было. Ну ещё, что обе незлые. Подражая им, Софи нарядилась в сарафан, а голову повязала платком. Вот в таком виде девчата и неслись вниз по реке Костроме с космической скоростью четырнадцать километров в час – десять своих, и ещё четыре прибавляло течение. Короткие ночи конца весны позволяли не останавливаться на ночёвку. Одна из нас обычно отсыпалась в форпике, а две бодрствовали, сменяя друг друга у руля.
Править этой большой лодкой обе помощницы научились мигом – крути баранку и не зевай на бесконечных поворотах. Ещё они умели перекрывать топливный краник, чтобы погасить шарманку при экстренной надобности. Раскочегаривание, запуск, включение сцепления и настройка двигателя на режим были для них китайской грамотой. Но это не создавало проблем – машина постоянно ровно тянула, а мы непрерывно перемещались по бесконечной ленте реки, которая тем временем выписывала петли и делала загогулины, удлиняя расстояние в два или три раза. Порой она откровенно вела нас в направлении, противоположном желаемому. Населённые пункты на её берегах встречались редко и выглядели убого.
Софи, как могла, отмечала путь на листе бумаги, на глазок прикидывая расстояния. Мы долго двигались среди узкого водного пространства, стиснутого заросшими лесом берегами, которое, следуя законам природы, постепенно становилось шире.
Чем дальше, тем встревоженней делалась Софи. Она осознала, что не просто нарушила установленные властями правила, но продолжает усугублять собственную вину, упорно удаляясь от места, назначенного ей для проживания. А тут ещё два десятка поверхностно знакомых дяденек, у которых бог весть что на уме. Ведь каждый может выдать её в пьяном трёпе или расхваставшись, даже если не желает ей зла.
Попутчицы почувствовали неладное, расспросили, посочувствовали и стали звать Соней. Это, сказали, чтобы привыкнуть обращаться к ней как к одной из обычных девчат – так меньше шансов выдать её неосторожным словом. Однако когда впереди показались колокольни костромских церквей, Софи развернула лодку и погнала обратно. Скипидару оставалось только на обратную дорогу, причём неточно, потому что до волока нужно было долго идти против течения.
Я немного посоображал, посчитал, а потом мы поставили в редуктор пару шестерней, дающих прибавку к скорости. Так уж у меня вышло, что против течения экономичней двигаться, если плывёшь быстрее, даже если расход топлива за то же время от этого больше. Особенно это чувствовалось в низовьях, где течение сильнее. Потом, уже в районе Солигалича, где посреди ровной местности и в окружении низин движение воды стало еле заметным, снова вернулись на экономичный ход. Весеннее половодье заканчивалось, река мелела, но наша плоскодонка и не собиралась задевать дно.
У волока выгрузили балласт – все три тонны камней, что имитировали груз, перевезли обратно в бассейн Сухоны – Северной Двины. Снова загрузились и заторопились домой: за делами и на переходах прошли два месяца, и уже приближался июль. Зачем мы таскали с собой такую тяжесть? Проверяли глубины на фарватере. Ведь не будешь же постоянно бросать лот! А о мелком месте доложит чиркнувшее по нему днище. Или увязшее.
Я сразу прикидывал на глубины в один аршин, который нынче семьдесят сантиметров и всем местным понятен. У них же дорогу придётся спрашивать. И именно до такой осадки лодку и загрузили. Только вот насчёт того, что поместилось в неё именно три тонны, уверенности у нас не было: кто же их взвешивал, те камни? А возить их полтора километра, причём полдороги на подъём, пришлось тоже нам с помощью одного только оставленного здесь сторожа. Да и втаскивание лодки на тележки, пусть даже по наклонным направляющим и лебёдкой, было трудоёмко. Тут ещё непаханое поле для усовершенствований.
По речушкам севернее волока прошли быстро, хотя попутное течение и было ничтожным, но путь здесь значительно короче, всего-то вёрст шестьдесят. Ну а выйдя в Сухону, мы просто избавились от груза, чтобы идти скорее: впереди глубокие русла, которые незачем промерять. Лодка наша понеслась как угорелая. Прикинули остатки топлива и опять переставили в редукторе пары шестерён ради увеличения хода: время поджимало.
Сплавляющиеся по течению барки с грузами, которые подгоняли вёслами перевозчики, мы обгоняли, как стоячие. Манометрический лаг показывал ход двадцать пять километров в час. Врёт! Потому что в сочетании с течением выходит под тридцатник. А это скорость не нынешнего века. Нет, не врёт. Устюг Великий мы миновали тем же днём, покрыв около четырёхсот вёрст часов за пятнадцать, если верить в точность хода деревянных часов в условиях вибрации.
Уже на Двине догнали одну из наших барж, остроносую, что шла с товарами из Вологды. Я ещё удивился радостной встрече Фёклы со скромным экипажем этой крупной плоскодонки. Моторист и помощник моториста оказались её младшими братьями, моими недавними курсантами. А лоцман, который тут вообще капитан, старшим братом. А кроме них на борту были только сопровождающие груз.
– Третью ходку делают, – отчитались девчата о результатах встречи, потому что мы с Софи сидели в сторонке, замотав голову платком, и хранили инкогнито. – Вторую с верховьев да одну встречно. Игнатка в смятении: говорит, что таких деньжищ, какие ему за перевозку платят, он и представить себе не мог.
«Сейф для судовой кассы, – сделал я отметку в Софочкиной памяти. – И личное оружие экипажу. Только смотри ж, чтобы не слишком холодное».
Конечно, я обратил внимание на грузовую марку – с перегрузом идут. Вместо семисот пятидесяти пудов, составляющих двенадцать тонн, тут не меньше тысячи – шестнадцать метрических тонн. Нельзя же так жадничать! Или купчина обманул, закидал больше, чем пообещал? Второй раз встаёт проблема взвешивания. Хотя всё же видно по осадке! Блин, да что же делать с необразованностью местных!
Через сутки уже у Холмогор обогнали и вторую нашу баржу – тупоносую. Тоже шла с перегрузом, да ещё и без мотора. Не иначе запороли шарманку неопытные шарманщики. Мои бы ипсвичские такого не допустили.
Архангельск мы обошли обмелевшей протокой, скребя днищем по песку и швыряя за корму песок и вырванные плицами растения. Тихонько, на самом малом, помогая себе шестами, протолкались под удивлённым взглядом пасущейся на берегу одичавшей козы, вы шли в море и свернули налево – тут ненаселённые острова, куда Фёкла нас с Марфушей и высадила. Генеральный план – дождаться возвращения флейта или шхуны и вернуться с ними, как будто из Копенгагена или Антверпена.
Угнавшая лодку в Архангельск Фёкла наконец-то справилась и со включением сцепления, и с подданием газу при этом. Уже на обратной дороге эти операции стали у неё получаться, потому что мы с Софи не слезали с попутчиц, втолковывая им тонкости обращения с шарманкой. А что делать, если кроме как на здешних тутошних русских, рассчитывать больше не на кого.
Марфа, успехи которой в освоении техники скромнее, осталась со мной. Ну то есть с Соней, которая, как всегда в условиях вынужденного безделья, затосковала. Смотрела на море в зрительную трубочку, словно Ассоль, поджидающая алые паруса, вспоминала свой первый поход вокруг берегов Шотландии. Они ещё тогда с Мэри готовились вступить в стихотворную перепалку с синими людьми Минча. И вот сейчас хозяюшка моя начала слагать вирши, причём по-русски. Упрямые такие, с не вполне понятным мне ритмом, про то, что она не станет плакать, потому что за спиной мерно дышит седой океан, а впереди вьются мокрые ленты дорог.
Между тем англичане и голландцы начали проходить мимо нас в устье Северной Двины. А вскоре показался и «Энтони». Сонька мигом подала сигнал дымом, а потом знаками семафорного телеграфа передала своё имя.
Шхуна подняла сигнал «Вижу ясно», приняла немного к западу и спустила на воду шлюпку.

* * *

Капитан Коллинз товары в Архангельск не доставила – она привезла нефть, металлы и почти всю школу. В ипсвичском имении остались только старший и младший братья Смиты. Один обеспечивал работу гвоздильного заводика, а второй продолжал занятия с младшими классами.
Существенной новостью стало то, что дядя Эдуард теперь является формальным хозяином поместья, поскольку сведения о том, что его старший брат Джонатан перековался в голландцы, достигла берегов Туманного Альбиона. Сами земли, на три четверти заросшие сорным лесом, особо никого не интересовали, поскольку никаких выгод без вложения серьёзных средств не сулили. Ну а супруг тётушки Аннабель проследил за тем, чтобы бумаги были оформлены правильно, он ведь по судебной части служит.
Потом прибыл и отец, доставивший много самого дешёвого чугуна и некоторое количество грузов, закупленных местными купцами. В них, как обычно, полный разнобой, но объёмы, выраженные в единицах веса, относительно невелики. Если пересчитывать на массу, то Архангельск работает преимущественно на вывоз. Вот поэтому-то оба наших судна быстро загрузились и двинулись обратно. Причём папа увёз маму и третьего лейтенанта Кэти Корн, которая ради этого перешла на «Агату» с «Энтони». Надо же хоть одну внучку показать бабушке и дедушке! Да, они собираются на Ямайку и не появятся здесь целый год.
А за время нашего с Софи отсутствия завершили постройку буксира, в принципе, повторяющего трёхтонку: стало понятно, что придётся таскать местные барки. Достроили тупоносую двенадцатитонную баржу. И сделали плоскодонку с винтом. Пока, ради обкатки непроверенных решений, выполнили её в уменьшенном варианте. Дело в том, что сам винт поместили в тоннель, чтобы на мелких местах не чиркнуть об дно. А поскольку этот тоннель протянулся вперёд до самого носа, то вышел катамаран, волокущий брюхо по поверхности воды. Знатный уродец получился, но по дну винтом, действительно, не чиркает и носится как угорелый. Нет, если в варианте разъездного катера – штука роскошная. Только вот где и кому на нём разъезжать? Особенно, учитывая дефицит выездных мотористов и низкую их выучку.
Парни, занимавшиеся водомётом, не сдались и сделали сразу два новых образца: один для чистой воды, а второй – для грязи болотной. Первый давал на выходе высокое давление и большой расход, а второй проталкивал сквозь себя даже болотную жижу с ряской, корешками и листиками и отбрасывал эту, по сути, пульпу метра на полтора-два, если направить сопло под углом в сорок пять градусов к горизонту. Собственно, по дальности отбрасывания и судили о скорости вылета реактивной струи, умножая её потом на площадь сечения.
Мы с Софи долго чесали наш один на двоих затылок, прежде чем продолжить попустительствовать этой затее. Но если хозяюшка лишь сожалела о растрачиваемых понапрасну усилиях, то я пытался ухватить за хвост некие смутные воспоминания.
Вообще-то период этот выдался напряжённым, потому что Иван ушёл мотористом на первой тупоносой двенадцатитонке, той, где запороли шарманку, которую уже поправили, а мама на целый год уехала на Ямайку. Нужно было хлопотать по хозяйству, тем более что как раз подвезли товары из Европы, которые наши купцы, купившие их, желали увезти вглубь страны. А у нас целая баржа подоспела со спуском на воду и ходовыми испытаниями.
– Фёкла! Пойдёшь капитаном на Кострому – Нижний Новгород. Мотористом возьми одного из своих младших братьев, из тех, что на остроносой барже ходили. И ещё найди в экипаж такого мужчину, с которым разговаривать будут уважительно.
– Хорошо, Соня. Когда уходить?
– По готовности. И вот тебе деньги. В обратный путь чужой груз не бери, а купи пшеницы по грузовую марку. Не больше, а то до волока не доберёшься.
– Да, Соня.
Вот до чего же спокойная девица! Её только что почти за одни красивые глаза назначили капитаном современнейшего скоростного грузовоза, а она: «Да, Соня», «Хорошо, Соня». Нет, нас, русских, никому не победить!

Глава 5. Мокрый волок

Раньше ни я, ни Софи просто не имели возможности познать всю хлопотность организационной работы. В родном имении массу вопросов разруливала Бетти. В период командования кораблём под рукой всегда находилась основательная и хозяйственная Мэри. Кучу школьных проблем решал Билл с Дальних Вязов. Он тоже сейчас здесь, но, во-первых, пока не в курсе многого, а во-вторых, по-русски еле лепечет.
Крутили мы двумя сознаниями в одной голове без передышки, потому что нормально просушенного леса нет, а собранные отовсюду по паре-тройке брёвна, лежавшие в сараях или под навесами, нужного нам количества досок не дали. Просушиваем после распиловки на той печурке, где выдерживали плечи арбалетов, да отбрасываем покоробленные. Хорошо, что нам почти не нужен длинномер: борта и днища плоскодонок собирают на короткие винтовые гвозди, укладывая доски накрест и проклеивая смесью битума, древесной смолы, воска и чего-то извлечённого из животного жира. Собирают таким манером, чтобы шляпки оказывались внутри корпуса после сборки. Тоже фанера получается, двухслойная, толщиной сорок миллиметров. И каждый её лист точно становится на своё место в барже.
Длинномер для стрингеров из лиственницы нам делает карбасный мастер из своего материала, причём чисто по-соседски обдирает нас как липку. А тут вовсю идёт монтаж привезённого из старой школы оборудования, обустройство химлаборатории для птенцов из гнезда младшего Смита, обжиговые печки, нагнетатели, насосы, рихтовка станины под самый лучший в мире токарный станок по металлу, который умеет даже резьбу нарезать.
И вот посреди этого фейерверка, где месят известковый раствор и вкапывают столбы, появляется с иголочки одетый мужчина и, ни на секунду не затруднившись, представляется:
– Строганов Григорий Дмитриевич.
Тот самый, который вместо того, чтобы, как полагается, плавить чугун и лить пушки, промышляет солеварением. Это в стране-то, где имеются два затвердевших озера чистейшей натрий-хлор! Руби, толки и сыпь прямо на горбушку. Короче, навели мы о нём справки. Богатый он, а чем богатый?.. Ну не солью же!
– Софи Корн, – ответствует Софочка и передаёт кувалдометр ассистенту. – Польщена знакомством.
– Боюсь, оторвал тебя от важного дела, – учтиво замечает гость, глядя на то, как пара дюжих мужиков подхватывает тигель с расплавленной бронзой и выливает его содержимое в форму.
– Вот теперь правильно шипит, – кивает Софи на звук, издаваемый кокилем. – Так что у тебя за дело ко мне, Григорий Дмитриевич?
– Обычное дело – перевоз. Нужно товар доставить в Соликамск, а потом другую партию обратно привезти.
– Семьсот пятьдесят пудов могу взять в одну ходку, – поспешно вношу ясность я.
– Да известно уже всем, по сколько вы берёте груза. А вот про то, сколько денег возьмёшь за перевоз, поговорить было бы кстати.
– Сам-то ты сколько обычно платишь? Путь ведь неблизкий. Опять же, какой дорогой идти? – Софи пытается понять, почему великий Строганов сам пришёл, а не приказчика послал.
– Неблизкий, – кивает Григорий Дмитриевич. – Старая, с ордынских ещё времён, дорога вверх по Вычегде, а потом волок из Кельтмы-реки снова в Кельтму, но уже впадающую в Каму.
Что же, о теперешних здешних волоках у нас сведений собрано немало. И такое, чтобы две реки, текущие в разные стороны, назывались одинаково, случается. Например, есть два Шингаря, вытекающих, если верить слухам, из одного болота. Собственно, из-за этого болота мы и не стали устраивать в том месте переход в Волгу: не хотелось работать по пояс в жиже.
Есть ещё два накатанных пути, оба из реки Юг, которая, сливаясь с Сухоной около Устюга Великого, даёт начало Северной Двине. Один ведёт в Ветлугу – приток Волги. Второй – в Вятку, приток Камы. Той самой Камы, на берегу которой стоит Соликамск. Впрочем, попасть в Каму можно и из Ветлуги через ту же Волгу. У каждой из этих дорог есть свои достоинства и недостатки. Не обязательно длина. Где-то удобный берег, позволяющий бурлакам без помех тянуть лямку, где-то мост на сваях, под которым не каждое судно пройдёт – многие обстоятельства делают предпочтительными те или иные пути.
На популярных волоках можно и на местную таможенку нарваться, где право местного боярина на получение мзды подтвердят его организованные и вооружённые люди. А уж если путь проходит через монастырские земли… Много всякого-разного в эти времена позволяют себе служители культа, и никакой управы на них не найти.
Софи провела дорогого гостя в рисовальческую, куда велела подать ямайского рому и кофию, а сама отлучилась переодеться. В парусиновом рабочем прикиде она, конечно, смотрится отпадно, но традиционные ритуалы надобно блюсти.
– Какая отменная карта! – обратил на нас взор Григорий Дмитриевич, едва Софи вернулась в наряде боярышни. Ну да, у нас изготовлена четвертинка глобуса от полюса до экватора и от Гринвича до линии смены дат. Как раз вся территория России на ней умещается. Разумеется, наиболее правильно здесь показана европейская часть.
– Прикажу изготовить для тебя копию, – ослепительно улыбнулась моя реципиентка. Она последнее время хорошеет не по дням, а по часам. – Так показывай путь, по которому собираешься меня послать. – Это уже я вернул разговор из светского русла в деловое.
Разумеется, сколь-нибудь подробно нарисовать карту дороги в Каму наш гость не смог, да и на нашем недоглобусе не нашёл, но указал важные ориентиры и обещал дать проводника. Мы же, со своей стороны, пожаловались на несвободу в передвижениях, отчего судно-то у нас есть, а вот шарманщика доброго для него нет. А те, что хоть как-то справляются, все в разгоне. Потому что сполна обученные шарманной премудрости парни все сплошь иноземцы, которым Архангельск покидать не рекомендовано.
Так и расстались, оформив устный договор о намерениях, ничего конкретно друг другу не пообещав. Мы уловили главное – где-то придётся протаскивать судно сквозь болото, причём на протяжении примерно вёрст двадцати. Мне сразу вспомнились землечерпалки, драги, земснаряды и добыча торфа, который размывали водяной пушкой. Не то чтобы у нас тут было что-то готовое, но водомётчики создали некоторые предпосылки для дальнейшего творчества в отношении прохода через болота за счёт применения технических средств.
Начать проработку вопроса нам пришлось с ревизии всего хозяйства. Прежде всего, сколько накоплено скипидара? Оказалось, изрядно. Три перегонные установки, работающие круглосуточно, обеспечивали устойчиво сочащийся родничок. Пихтовые бочки местного производства стояли рядами и колоннами. Их уже кто-то из наших ипсвичских Кулибиных стандартизировал. Все они объёмом по тридцать шесть литров, то есть подъёмны для одного дяденьки или двух тётенек. Вообще-то, это объём английского сухого бушеля, то есть неизвестный мне умник даже размеры не пересчитывал, а скопировал откуда-то.
Питался родничок преимущественно ситовой сосной, которую в подгоняемые с верховьев плоты то и дело вставляли недобросовестные лесозаготовители. Она даже в печи идёт только за неимением иного топлива, вот её нам и толкали по цене низкокачественных дров окрестные потребители древесины.
Вторым был вопрос собственно с судном. Завершалась постройка четвёртой двенадцатитонки – второй, заложенной здесь, в Архангельске. Стандартная ширина в семь футов – два десять, если по-человечески. Длина – двенадцать метров. Борта и транец плоские вертикальные. Передняя стенка наклонная наружу под углом… Ребята его постоянно увеличивают и здесь добрались до шестидесяти градусов от вертикали на стыке с днищем, но верхние передние тридцать сантиметров выполнили строго перпендикулярно поверхности воды – своего рода принудительная грузовая марка, оставляющая фут надводного борта при погружении корпуса до образования наглядно видимого упора в воду.
Пара гребных колёс на корме, остающихся в пределах ширины корпуса. Здесь их сделали относительно небольшими, метрового диаметра, отчего они не выставляются над палубой даже своей верхней кромкой. Зато плицы их торчат вниз из плоскости днища. Ребята в этом месте явно намудрили что-то с направлением движения воды, организовав тоннель прямоугольного сечения, выставляющийся вниз на добрые двадцать сантиметров. Что же, будем пробовать. Даст это повышение коэффициента полезного действия или не даст, увидим на практике.
А теперь вопрос! Как к носу этого сооружения пристроить земснаряд? Для этого по старой ипсвичской традиции собирается великий народный хурал. А что ещё делать, если нужно всем скопом навалиться да к тому же требуется единодушное понимание решаемой нестандартной проблемы?
Народ я согнал в класс, чтобы можно было рисовать на доске, и начал постановку задачи. С удивлением понял, что изъясняюсь на смеси русского и английского, которую свободно понимают и ипсвичские ребята, и местные: как-то незаметно у нас тут образовался свой суржик.
Общую задачу сделать болотопроходный корапь аудитория ухватила быстро, после чего на кафедру взошёл самый упертый водомётчик и поведал о последних достижениях в области водомётостроения. Спустя полчаса народ начал генерировать идеи, пошли вбросы информации о достижениях энтузиастов паровых машин, об идеях сторонников пневматических устройств, о трудностях с изготовлением трубопроводов. План опытно-конструкторских работ принялся распухать до беспредельных размеров, отчего мне пришлось решительно резать по живому, впихивая невпихиваемое в реальные объёмы. Потом все задумчиво разошлись, потому что наступило время ужинать и спать.
А утром стало понятно, что на нашем корабельном дворе начался первый на Архангельской земле всхлип творческого энтузиазма. Билл с Дальних Вязов разложил работу на операции и нарезал чёткие куски. Пусть мы не гвозди шлёпаем, а создаём сложное техническое сооружение, но количество доступных двигателей на ближайшее будущее уже известно, сколько и чего можно отлить или выточить – понятно, а время просушки и обжига форм непререкаемо, как физическая константа.
О том, что чистую воду для водяной пушки можно взять с кормы и прогнать её вперёд можно только по деревянным трубам прямоугольного сечения, мы договорились ещё при первом обсуждении, а то обстоятельство, что пульпу следует отбросить в сторону как можно дальше, уловили все. Вопрос был за реализацией.

* * *

Август в этом году выдался ласковым. Софи «подбила бабки» и с удивлением поняла, что за счёт перевозок по маршруту Вологда – Архангельск мы уверенно поддерживаем штаны, при этом не захватив и пятой части рынка грузоперевозок. Да нам больше и не требуется, потому что неплодотворно было бы создавать массовую безработицу среди бурлаков, гребцов и работников действующих волоков. Неблагодарное это дело, нужно ведь и другим дать дышать, чтобы не поднялась дубина крестьянской войны против иноземных захватчиков источников постоянного заработка.
А у нас тут уже прикормились две артели – бурлацкая и плотницкая. Да и дядя Сила доложил о том, что столько же народу приставил к делу у себя в Котласе. Хорошо он устроился: все его дети регулярно проходят мимо и заглядывают в гости. А он уже и старуху свою на новое место перевёз.
Мне же приходится постоянно проводить курсы повышения квалификации мотористов. И Софи каждый раз, как приходит баржа, инструктирует капитанов, которые считают себя лоцманами. Здесь присутствует конфликт понятий, связанный с особенностями понимания меры ответственности и объёма обязанностей. Конфликт этот преодолевается со скрипом и скрежетом. Видимо, потому, что наши капитаны все поголовно родом из потомственной лоцманской семьи.

* * *

– Вот тебе, Софья Джонатановна, дозволение ходить безвозбранно по всем землям государства нашего.
С такими словами пришёл к нам Григорий Дмитриевич Строганов и протянул грамоту с царской печатью. Видать, крепко ему нужен путь от Архангельска до Соликамска, если он за две недели обернулся до Москвы и обратно, да ещё и документ такой выправил. Не иначе (как и ходили слухи) дверь в палаты царские ногой отворяет.
И это не зимой по санному пути, а через броды и перевозы. Нет, не мог он сам с такой скоростью ехать. На подобное только конная эстафета способна. Ну да не моё дело разбираться в природе подобного чуда. Главное здесь – великая заинтересованность нанимателя.
– Спасибо огромное, Григорий Дмитриевич! – Софи просто подпрыгнула и в восторге захлопала в ладоши. Или это я аплодировал? – Есть у меня судно для рейса на Соликамск. А ради такого случая я его сама поведу. Только вот груза взять получится лишь шестьсот пудов. К какому причалу становиться под погрузку?

* * *

Вот ведь и не удержать её, первопроходчицу истовую с вечным шилом в основании туловища! Так что – поехали! В команду взяли пару не сдавших зачёты шарманщиков, тех, кого я на самостоятельную работу пока не выпустил. Оба – парни из старших, то есть физически крепкие.
Приняли груз – ящики в основном. То есть это какие-то изделия. Погрузили их на поддонах, подавая козловым краном, опоры которого идут по бортам. То есть берём с тупого носа, везём и ставим. Ящики тяжёлые, становятся компактно, только ручку лебёдки крути. Ну да для этого с берега приглашены работники, им ведь тоже нужно зарабатывать. А у судовой команды задача – правильно груз разместить и укрыть от непогоды.
Пришёл проводник, который здесь в ранге лоцмана, да на этом мы и отчалили, потому что он же и груз сопровождает. Первые семьсот километров до впадения в Двину реки Вычегды прошли за четверо суток безостановочного хода, это около восьми километров в час относительно берега и двенадцать по воде. Я на такие моменты всегда обращаю внимание, как и на расход горючего. Лоцман через каждый час крестился, поглядывая то на показания лага, то на часы – невиданные диковины, – к тому же находясь в рубке со стеклянными окнами. Но освоился и даже сам взялся за баранку. Рычажок, которым останавливается мотор, мы ему показали.
Если кто-то не понял, то эту посудину мы завершали всем лесом, отчего в неё упихано всё самое передовое, до чего дошла конструкторская мысль.
По пути, проходя мимо Котласа, заглянули к дяде Силе. Навесы у него просторные, лес под ними сохнет качественный, казармы срублены и при всём этом великолепии – виноватый взгляд. Или умоляющий? Ну чисто кот из мультика про Шрека.
– Кайся, грешник. Чего опять насвоеволил от жадности великой? – немедленно взял я инициативу в наши с Софочкой одни на двоих уста.
– Артель плотницкую послал на волок давешний. Чтобы, значится, анбар поставили. А дочке наказал пашеничку из Поволжья в тот анбар везти, пока деньги все не истратит. И ещё ей из своих дал денег, и из твоих, и с зырян местных пособирал и тоже ей отдал. Ну, на пашеничку, стало быть. Так тем зырянам я всё хлебушком-то и возвернул, считай, за половину здешней цены. А твои деньги верну ужо, когда отвезу хлебушко-то в Архангельск-город. Он там завсегда в большой цене.
– Ты, Андреич, прекрати виниться, потому что урок, тебе назначенный, исполнил. Навесы поставил и лес под них сложил. Деньги сэкономленные – премия тебе от меня. Ничего ты мне не должен. Но про коммерцию свою доложи мне без утайки, потому как если ты мой человек, то и риски твои на мне.
– Дык, Софья Джонатановна, пашеничка-то в энтих краях не родит. Одна только рожь, да и та не каждый год. Вот. А тут я с хорошей скидкой зерно-то и продам.
– Дядя Сила! Кончай меня инсинуировать. Мне хлопоты со сбытом купленного не надобны. Я собираюсь не с товарами дело иметь, а с грузами. То есть с пудами и вёрстами. Взял, доставил, сдал – всё. Улавливаешь идею?
– Улавливаю. Но тут же деньга просто сама в карман просится!
– Вот и оставь себе эту деньгу, а мне доложи: на чём ты от волока досюда зерно перевозил? И на каком таком скипидаре Фёкла носится? Где ты собираешься оставить зимовать Фёклину баржу? И о другом, о чём я тебя спросить забыла.
– Зерно от волока возил на карбасе. Тутошние, верховские-то, ещё больше, чем даже холмогорские. Туды вёслами или под парусом, а то кто из сынов к своему шарманкоходу прицепит и доволочёт. Оно пустую-то лодку тащить не так трудно. А назад вниз по течению вся дорога. Ну, по Ихалице, где вода еле шевелится, там и на вёслах пройти не так тяжко. А скипидару Фёкла мало пожгла, потому как в Нижнем Новгороде земляное масло берёт да его шарманке и скармливает. Баржу же твою, что дочка гоняет, думаю прямо на волоке оставить зимовать – на той, Костромской стороне. Пущай вмерзает. Там вода, когда таять начнёт, ничего ей не сделает. Течение же как кот чихнул.
– Плотников на волок пошли, чтобы слип изладили, – принялась командовать Софи. – На него пускай баржу вытаскивают. Ей нужно будет днище осмотреть и просмолить, если ободралось. Сынам, когда в другой раз мимо тебя вниз пойдут, накажи, чтобы скипидару сюда доставили, а уж как он на наш волок попадёт, об этом сам похлопочи. А здесь дров берёзовых запаси много, мне из них уголь понадобится, потому что у нас там его не хватает для кузниц, а сосновый плохой. Только сам не жги. Я под зиму человека к тебе пришлю с аппаратом, он кроме угля ещё и дёгтя навыгоняет. Ну и жижи горючей, которую сам и спалит. Имей в запасе для него место в казарме.
– А коммерция твоя мне неинтересна, – уже я продолжил накручивать хвост не в меру разошедшемуся жадине. – Мне на роду написано жить с извоза, поэтому за него, за извоз этот, каким ты со своей торговлей попользовался, и выложи полновесную плату. Сам посчитаешь, сколь средств моих на свои хлеботорговые операции потратил. И принимать на себя коммерческие риски от купли-продажи я не стану. Моё дело – получить груз, доставить его и сдать получателю.
– Прогонишь? – неуверенно спросил дядя Сила.
– Не дождёшься, – припечатал я.
Дело в том, что самовольство этого человека наглядно иллюстрировало многие стороны здешнего бытия, которые были мне неведомы. Он словно распахивал для нас виды на сокрытые от глаза непосвящённого человека обстоятельства. Да и поручения исполнял отменно.

* * *

Меньше чем через два часа после ухода из Котласа, который такая же деревня, как и все нынешние города, появилась на виду каменная церковь, построенная с выдумкой и тщанием.
– Сольвычегодск, – сообщил проводник. – Тут у Строгановых и дел всех начало, и главная вотчина.
– А много у них вотчин? – полюбопытствовала Софи.
– Ой, много. По Каме-реке особенно и по речкам, что в неё втекают. Да и здесь имеются. Даже Устюг Великий на их земле стоит.
– А Котлас?
– Просил он у царя и Котлас, но не дали ему. А почему не дали, не знаю. Может, потому, что староста там не губской, не земский, а выборный. Зыряне – они ведь инородцы, хоть и крещёные. Может, из-за этого.
– А в чём отличие между этими старостами? – сразу потребовала ясности Софи.
– Выборных свои посадские людишки выбирают, а губских присылают откуда-то. Они все боярского звания. А земские – они земские и есть.
Опять для меня непонятка. Я-то уже знаю, что дворяне нынешние идут по служебной лестнице «стряпчий – стольник – окольничий – боярин». Вон, даже воевода Архангельский всего только стольник, то есть до боярина ещё не дослужился. А староста всяко ниже воеводы. Как же, будут на место главы какого-то Мухозасиженска целого боярина ставить! Хотя, припоминаю, Пётр в своё время создал специальный табель о рангах. Видать, его тоже забодала путаница в чинах и званиях. Кстати, спрашивать про то, кто такие земские, я не стану: похоже, постичь этого мне не дано. Да и неохота.

* * *

Течение в Вычегде было поначалу примерно таким же, как в Двине – хорошо бежалось. Но вскоре начали попадаться перекаты – нестрашные, равнинные. Мы их легко проходили, чуть замедляясь из-за локального ускорения течения, и выходили в широкие плёсы. Много петляли или огибали острова.
Уже через четыре дня нам пришлось делать остановки на ночь: наступала темнота, которую наш керосиновый прожектор рассеивал не более чем на полтора десятка метров. До поворота вправо в Северную Кельтму шли десять дней. Ну а потом почти сразу пошли низменные заросшие берега, болота то справа, то слева, немыслимые загогулины, которые выписывало русло, направляя наше движение куда-то не туда.
Зато течение стало слабым. Речка мелела, иногда на поворотах мы задевали берега, поднимая плицами грунт со дна, и в один прекрасный день оторвали от днища тоннель-пришлёпку. На скорости это не сказалось. Мы шли, шли, временами ощущая вибрации от соприкосновения колёс с грунтом, который оказывался достаточно податливым, чтобы быть отброшенным назад клубами мути. Потом эта грязная от примеси ила и ряски вода начала подниматься за кормой постоянно, что продолжалось часа три подряд, но потом стало глубже, и мы вдруг заметили, что течение-то тащит нас в противоположном направлении.
– Это где же мы дали кругаля? – обратилась Софи к проводнику.
– Не крутнулись мы, а волок прошли. Я не виноват, что у барки этой осадка столь малая, а шарманка её прёт, как с цепи сорвалась. Через старый заиленный канал пролетели и не заметили.
– Это тот прямой участок, что ли? Который до проплешины на левом берегу?
– Да. Вёсла в нём вязнут, шесты проваливаются, а по берегу с лямкой по пояс в воде брести приходится. Иной раз бечеву вперёд на берестянке завозят и уж потом по ней барку подтягивают. Но то по высокой воде, а сейчас низкая. В эти поры здеся совсем не ходют.
Вот так и вышло, что вся наша техническая подготовка не понадобилась. До Камы мы добрались без приключений. От места впадения в неё Южной Кельтмы Соликамск оказался недалеко. А там выгрузка-погрузка – и в обратный путь. Некогда нам красотами города любоваться: сентябрь в самом разгаре, а только на дорогу в один конец ушёл целый месяц. И круглосуточно идти уже не получается, продвигаться придётся с перерывами на пересидеть темноту.

* * *

На обратном пути мы у этого заиленного старого канала технику свою всё-таки испытали. От отдельного мотора – трёхдюймового – запустили на корме водомёты, которые по деревянным коробчатым трубам погнали воду вперёд. Их направляли тоже деревянными же коробчатыми отрезками труб на места, которые хотели размыть. Понятно, что голыми руками с этим не справиться, эти направляющие были укреплены в поворотных турелях и удерживались рычагом.
От второго мотора запустили гряземёт, выталкивающий мутную воду вправо по наклонной деревянной же коробчатой трубе. На этот раз заданную дистанцию проходили на два часа дольше, а насчёт того, прочистили мы фарватер или только взбаламутили, уверенно не скажу. Не наглядный получился результат, весь в мутной водичке.

Глава 6. Гадалка гадала

В Архангельск мы пришли только в октябре. Как раз последние суда отправлялись в свои европейские палестины. Строганова здесь уже не было, а приказчик от него быстро принял груз и сполна рассчитался за перевозку. Шхуну уже разоружали в протоке, готовя к подъёму на берег.
Через пару дней после нас пришли и обе баржи ещё ипсвичской постройки, доставили купленное Силой Андреичем зерно. На этом мы навигацию закончили и начали занятия в школе.
Дядя Сила пришёл рассчитываться за свои транспортные комбинации и неслабо так денег принёс.
– Права ты, Джонатановна, – вздохнул он, когда Софи пересчитывала монеты. – Если возить на дармовщинку, то хороший барыш получается, а если платить по ценам, какие у нас заведены, то прибытку остаётся – одни слёзы.
– Те деньги, что ты из моих сэкономил и в оборот пустил, тоже здесь? – строго посмотрела на мужика моя реципиентка.
– Здесь.
– Отсчитай их себе. Они – твоя премия.
– Ну, тогда прибыток побольше, – обрадовался наш жадина. – Хотя нет, такой же. То есть выгода для меня не от коммерции, а от служения тебе, – вдруг сообразил Сила и призадумался.
– Ты дров берёзовых заготовил, – напомнила Софочка, – а с работниками как расплатился?
– Из своего жалованья.
Вот и пойми после этого непостижимую русскую душу!

* * *

По финансовым итогам навигации мы оказались в хорошем плюсе, потому что против действующих расценок скидку делали небольшую: полный захват этого рынка нам неинтересен, и проводить демпинг нет никакого смысла. Конечно, первоначальных вложений мы и на десятую часть не окупили, зато у нас подготовлены надёжные экипажи на пять моторизованных плавсредств: дал я путёвку в жизнь помощничкам своим из последней ходки на Соликамск. Заслужили.
Перспектива на ближайшее будущее тоже просматривается отчётливая. Приказчик от Строгановых подбивает нас на новый рейс до Соликамска и обратно сразу же с грузом. Не прямо сейчас, а когда откроется новая навигация. Причём груза обещает сразу на три баржи. И интересуется, обернёмся ли дважды за одно лето. Похоже, этот маршрут стратегически важен для Григория Дмитриевича. Я не сильно интересовался содержанием перевезённого груза, но от мешков уловимо попахивало чаем. Значит, есть какой-то путь до Китая. И один из этапов перевозки товаров из Поднебесной в Англию обеспечивает Строганов. Почему в Англию? Так последний корабль, ушедший из Архангельска, был английский. И в путь он отправился после нашего возвращения из Соликамска.
Наведывался ещё один купчина, который специализируется на поставках хлеба. Спрашивал, сколько мы возьмём за перевоз с Волги и досюда. А для обеспечения такой комбинации нужно одну баржу гонять по ту сторону нашего волока, а вторую – по эту. Плюс мы для поддержания репутации обязаны обеспечить регулярные рейсы до Вологды не меньше чем парой судов. Опять нам не хватает людей в команды, да и барж тоже мало.
Тем временем наша группа учёных, собравшаяся наконец в почти полном составе, занялась серьёзными исследованиями древесины местных пород. К счастью, их действия пока носят чисто познавательный характер, но ребята обязательно перейдут к практике.
А пока достраивается уже пятая баржа по вполне оправдавшей себя тупоносой прямоугольной схеме, и продолжаются мучения со строгальным станком: до создания рейсмусного наши технологии всё ещё не доросли. Проводятся опыты с паровыми машинами и винтами для моторизации карбасов. Доставленная из старой школы чёрная бронза, в которую превратились верхние обрубки отстоявшихся грязных английских бронзы и меди, подвергаются лабораторным проверкам. Да много разного происходит. Разве за всем уследишь!

* * *

– Царевна требует к себе капитан-девицу Софью, – с такими словами к нам на корабельный двор явился сам воевода. С сопровождающими лицами, естественно. Такие люди без свиты не ходят.
«И чего это вдруг ей так приспичило, что сам воевода пожаловал весть передать?» – призадумалась моя хозяюшка.
«Баба – она и есть баба, – подколол я её. – Вечно они забывают про самое главное, а потом спохватываются, словно укушенные». Получил по мозгам и ушёл в отключку.
Дело в том, что хозяйка моя в последнее время начала отчётливо вздыхать по Ричарду Клейтону из Клейдона, ходившему на «Энтони» теперь уже первым лейтенантом. Пока он был в положении «с глаз долой», как-то это вздыхание не сильно мешало думать, а тут просто полное разжижение мозгов и сумбур в мыслях. Поскольку мозги и мысли наши как-то между собой связаны, я на такое преступление против разума недовольно бурчал. И добурчался.
В себя пришёл уже в поставленной на полозья кибитке, несущейся по укатанной обозами зимней дороге.
«Ты, это, внутренний голос! Как полагаешь, зачем я ей вдруг понадобилась?» – с примирительными интонациями в мыслях подумала прямиком для меня моя реципиентка.
«Ты одна, что ли, едешь?»
«Куда там одна! С конвоем. Не пойму только, стерегут меня или оберегают. Четыре здоровенных лба при пищалях и пистолях».
«Тогда совсем ничего не понимаю».
«Ой, только не начинай, пожалуйста, рассуждений про бабскую психику и её непредсказуемые выверты. В принципе, я с твоими заключениями согласна, но обидно же!»
«Чувствуешь, что меняешься?»
«Ещё как!»
«Ладно, не трусь, прорвёмся».
На постоялом дворе лошадь нам сменили мгновенно, чуть не приплясывая от усердия. Провожатые же ехали двое на козлах и двое – на запятках. Они успели принести нам горячего питья с мёдом – возможно, это сбитень. Ещё я успел приметить, что, кроме огнестрела, ребята вооружены саблями, а не шпагами, то есть не в европейском ключе обмундированы и оснащены, а с претензией на традиционность в одежде. Постоянно пытаюсь читать знаки, но потом, прочитав, не знаю, какие выводы из них делать.
Пробовал оценить скорость езды, но ни часов при себе нет, ни столбов верстовых. На очередной «станции» вместе с лошадкой сменились и охранники. Тот факт, что наступила ночь, ни на что не повлиял – мы продолжали мчаться. Если предположить, что лошадка пробегает двадцать километров в час, то при непрерывном движении есть шанс домчаться в два дня. Это что, такая конная эстафета организована? Как-то ещё непонятней мне сделалось.
Доставили Соньку на Кукуй, прямиком в домик, где мы оставили Лизу. Встреча получилась радостной. Домохозяюшка наша сидела за – ни за что не догадаетесь! – рисованием. Завершала карандашный портрет незнакомца в парике. Новостей у неё особых не было, разве что про Петрушу, который изредка её проведывает. Но царевич тут вздумал устроить попойку с дружками, так она его строго отчитала и прогнала, вот он теперь и вовсе на глаза не показывается.
Софи, конечно, расхвасталась, что добралась аж до Урала и что на следующее лето подумывает пройти вверх по Чусовой и осмотреть места для устройства волока в реку Исеть, по которой хочет проникнуть в речную систему Оби и Иртыша.
Пока разговаривали, стемнело. К воротам подъехали сани, откуда вышла дама, постучавшая в ворота. Тут и козе понятно, что пожаловала царевна, причём с заявкой на то, чтобы не быть узнанной посторонними. Типа такие нынче на Москве тайны Бургундского двора.
Лиза её встретила и проводила в дом. Учтиво так, но без излишнего поклонения. Может быть, они и не знакомы.
– Здрава будь, Софья Алексеевна, – приветствовала посетительницу моя реципиентка.
– И ты будь здрава, – вернула вежливость царевна. – Не говори другим, что я здесь была. – Она с сомнением взглянула на Рисовальщицу, которая поспешно понимающе кивнула. Гостья же уселась на стул и сообщила прямым текстом: – Василий Голицын помянул ненароком, будто ты ему неудачу в давешнем походе на Крым по картам предсказала.
В это мгновение я всеми душевными силами удержал Софьюшку от возражений и объяснений насчёт того, что имеет место недоразумение. Принудил соорудить смиренное выражение на лице. Бывают у нас такие внутренние междусобойчики по скоростному обмену сведениями, когда оба разума сливаются в один, а в управлении телом мы начинаем чередоваться, работая совместно.
– Не вели казнить, самодержица. – Я постарался придать нашей позе вид испуганный и виноватый.
– Не велю, если мне будущее предскажешь.
Пока я судорожно размышлял над тем, как воспользоваться суеверием этой высокоучёной, но всё равно бабы, Софи сделала решительный ход. Она гордо выпрямилась, подняла подбородок и, глядя прямо в глаза царевне, ответила:
– Казни.
А я помню её и в лобовой атаке на погонные кулеврины испанского галеона, и в нырке под корму французского флейта. Девочка-подросток, превращающаяся сейчас в девушку, взяла в горсть чувства, распутала сумбур моих ассоциаций и нанесла безжалостный удар куда-то в самое чувствительное место трепетной женской души нашей высокопоставленной посетительницы. Умеют бабы больно куснуть.
Софья Алексеевна оторопела, прямо на глазах сдулась, закрыла ладонями лицо и всхлипнула.
– Неужели всё настолько безнадёжно! – воскликнула она, пытаясь сдержать слёзы.
– Эм-м… Ну, это смотря какой глаз прищурить, – вкрадчиво произнёс я Сонькиным голоском. Плачущая женщина сразу сделала меня беспомощным, и я ей от всей души посочувствовал. – Но лучше смотреть в оба, – тут же заспорила со мной моя реципиентка. – А то ишь, с братом родным она поладить не может, а он, между прочим, войско готовит, чтобы тебя, глупую, от бояр оборонить. И науку воинскую постигает на страх смутьянам, ну и крымским всяким-разным Гиреям. Это ведь ты войском командовать послала дипломата! А почему бы не заставить хлебопёка сапоги тачать? Нет, принцесса, пока не одумаешься, не смиришь гордыню, блин тебе горелый, а не доброе предсказание.
Да уж, насумбурила Сонька так, что даже меня запутала. Но, кажется, до чего-то там в душевных терзаниях нашей гостьи достучалась. Вроде как взяла на понт, стихийно разобравшись в тонких эфемерных материях, и наступила на самую звонкую струну.
Лиза-Рисовальщица, глядя на это, поначалу испугалась, но быстро взяла себя в руки, набулькала в три деревянных стаканчика по паре глотков ямайского рома и поднесла на деревянном же подносике.
– Не пьянства ради, а здоровья для, – провозгласил я тост. – Хлебни, Софья Алексеевна, успокоительного из далёкой заокеанской земли.
– Дальше говори, – потребовала царевна, приняв из стаканчика и закусив пряником, поданным всё той же расторопной Лизой.
– Слух идёт, будто ты не хочешь брата своего на трон пускать, а сама короноваться собираешься, – доложила Лизавета.
– Дураков много, – подхватил тональность я. – Вот они и верят этой чуши. А иные и брату твоему, Петру Алексеичу, нашёптывают. Вот когда бы все видели, что ты подрастающего царя к делам великим готовишь, совет с ним держишь, оказывая уважение его будущим нелёгким трудам, об устроении государства беседуешь, ценя его познания и излагая свои размышления, когда с мнением его не согласна, тут бы и конец глупым пересудам. – Софи подхватила эту мысль: – Ведь ты отлично понимаешь, что бояре, случись меж вами открытая распря, на его сторону встанут, потому что ты им не люба, а он молод. Есть надежда дела его к своей, боярской пользе повернуть.
– А я? – вдруг вскинулась царевна. – Я же лучше его могу управлять.
– Не дадут, – отрезал я. – Потому что ты баба. Бумаги, куклы, тряпки, шпильки – вот твой удел в понимании окружающих. А Пётр в делах ратных упражняется, готовя себя к сражениям и походам. Чуть подрастёт, и его начнут бояться, как и до лжны все бояре быть покорны государю. Ты же не Орлеанская дева, чтобы впереди войска в сверкающей броне скакать на боевом коне.
– Но ты же управляешь кораблём! Даже в бою им командуешь! – отчаянно вцепилась в последний аргумент Софья Алексеевна.
– Было дело, – притворно развела руки в стороны Софочка. – По младости да от горячности. Сейчас тем судном другая девица распоряжается, пока замуж не вый дет. А уж потом и юноша мой знакомый опыта в кораблевождении наберётся до нужного уровня. Всё хорошо в меру. И нужно вовремя уступить мужчине, пока он не перешёл к применению силы.
– Он-то сейчас матушки своей слушается, как и пристало отроку, оставшемуся без отца, – добавила новую деталь Лиза. – А тебя чурается, подозревая в недобрых намерениях.
– Пацаны вообще склонны дерзить и не слушаться, – пояснил я. – Зато куда их не зовут, сами лезут. Что, князь Василий снова собирается на Крым?
– К ближайшему лету ему сил нужных не собрать, – вслух подумала Софья Алексеевна. – Стало быть, ещё через год снова двинет войско на юг.
– Вот про этот будущий поход мы и раскинем картишки, – плотоядно улыбнулась Софочка. – Лиз! Найдется у тебя карта Северного Причерноморья?
– Генуэзская. Я сама её срисовывала.

Глава 7. Бедная Лиза

– Здрав будь, герр Питер! – обратилась Софи к одетому в военный мундир будущему императору. – Ждала я тебя нынешним летом, дабы исполнить волю твою, в Архангельске-городе. Увы, видно не было на то божьей воли: дела не отпустили тебя, государь, из Москвы.
Мы находимся в Преображенском дворце, где проживают вдовствующая царица Наталья и сын её. Есть и дочь годом младше. Царевна Софья послала нас протаптывать тропку доверия к сердцу венценосного юнца.
– Помню тебя, Софья Джонатановна. И обещания твоего не забыл.
Юноша старается выглядеть солидно и говорить весомо. Он сейчас в окружении ближников, из числа которых я надёжно помню только про Александра Меншикова, но узнать, кто из этих молодых людей он, не могу. Никто не похож на артиста Жарова.
Тем временем Пётр отправляет товарищей к полку (все они тоже в мундирах), а сам усаживает меня на застеленную ковром лавку – это типа аудиенция.
– Писала мне сестра Софья, просила принять свою фрейлину для разговора о погоде. Так что там у тебя насчёт снегопада? – И смотрит с ухмылкой.
– Царевна не всё может сообщать тебе открыто, но и таить от венчанного на царство государя истинного положения дел не должна. Вот отчёт о последних поступлениях средств в казну и предложение об их израсходовании. Если ты эти намётки одобришь, царевне будет спокойнее, и она с уверенностью сможет втолковывать Думе уже не полную отсебятину, а волю истинного царя.
– Царя? – вскинулся Пётр. – Да она меня мальчишкой считает. Куклой послушной, слова её повторяющей.
– Пока ты рос и помогал ей, повторяя её речи, она, как могла, оберегала тебя от чрезмерных забот. Теперь это беззаботное время миновало. Ты стал не мальчиком, но мужем. Настал и твой черёд приступать к делам великим. Шаг за шагом – от простого к сложному. Вот как только почувствуешь, что овладел искусством государственного управления, так она сразу и передаст тебе власть. Шаг за шагом, не обрушивая на тебя единым махом непомерный груз забот державных.
– Тогда почему Софья мою матушку не слушается?
– Софья – дочь царя. Отец, твой и её, видя слабость здоровья сынов своих Фёдора и Ивана, постарался хотя бы дочери, девице пытливой и любопытствующей, дать знания, нужные для того, чтобы та смогла начинания его продолжить. Она лишь послушна воле батюшки своего и твоего, свято выполняет волю родительскую. А твоя матушка, как и полагается любой заботливой матери, боится за судьбу чад своих – тебя и Натальюшки. Как орлица над своими орлятами хлопочет и от всех тревог старается уберечь. Материнский инстинкт – он у всех: и у нас, млекопитающих, и у птиц, и у реп… гадов ползучих или пресмыкающихся. Даже у рыб холоднокровных. А для матушки твоей, Натальи Кирилловны, Софья – падчерица. Слыхивал, наверно, сказку о Золушке?
– Нет. Расскажи.
Пришлось рассказывать.

* * *

– Ты когда в другой раз придёшь? – спросил Пётр на прощание.
– До лета не свидимся, – ответила Софи. – Да и летом встретимся, только если ты захочешь на корабле по морю пройти и приедешь в Архангельск. Проведывать тебя станет фрейлина Уокер. Ты её знаешь, это та самая Лиза, которая сердита на тебя.
– А если я прикажу, чтобы приезжала ты?
– Бабами бабы командуют, а ты, поскольку мужчина, парнями распоряжайся, – резко высказалась Софи. Признаться, царевич её несколько раздражал. Детскость его была не такая, как во взращённых нашими трудами английских школярах, а чересчур царственная. – Через седмицу или около того мне приказано исполнить волю госпожи моей в месте дальнем и хладном.
– Какую волю? Где? В Архангельске?
– Софья Алексеевна не поручала мне рассказывать тебе об этом. Не могу же я самовольничать! Но ты же царь! Можешь сам спросить её об этом письмом. Или лично. Да хоть бы приказать ей сюда явиться и доложить.
– Эй! Чернил и бумаги! – крикнул в пространство будущий император.
Вскоре затребованное было доставлено, и юноша собственноручно написал записку:

Софья! Повелеваю тибе явитца ко мне. Пётр. 

– Дозволь, государь, я перебелю. А то бумага тебе попалась неровная, буквы показывает неправильно.
– Да, перепиши.
И через несколько минут:
– Почему так долго?! А ну, дай прочту!
Пётр схватил бумагу, не дав чернилам просохнуть.

Любезная сестрица моя Софьюшка! Мы столь давно не встречались, что я стал беспокоен: здорова ли ты? Не откажи, порадуй брата твоего встревоженного столь долгой неизвестностью, навести меня в селе Преображенском, а то я так занят изучением премудростей военных, что времени приехать к тебе не имею. 

– Хм. – Пётр глянул на меня слегка ошалевшим взглядом. – Неладно выходит. А раньше ещё более неладно было. Коня! – крикнул он снова в пустое пространство.
– Бюджет посмотришь, когда вернёшься? – ехидно напомнила Софи.
– Ладно, – вдруг остановил свой порыв наш венценосный собеседник. – Показывай, чего там. И объясняй.
– Я, ваше величество, государственным делам не обучена, – с ехидством в мыслях отбрила Софи. – Это сестрице твоей батюшка ваш Алексей Михайлович, царство ему небесное, мог что-то растолковывать, а мои родители – простые дворяне.
Пётр смотрел на Софи злым взглядом и о чём-то напряжённо размышлял. Не привык он, видимо, к тому, чтобы ему перечили. К тому же девка перед ним. Пусть одетая в мужское платье и при шпаге, но с косичкой, перекинутой на грудь через плечо. Дерзкая и самоуверенная.
– Ладно, ступай, – справился с гневом будущий император.
– Фрейлины мои Софья и Лиза, – представила нас с Рисовальщицей царевна. – Не пристало самодержице российской не иметь при себе того, что при других дворах заведено.
А теперь, бояре, подумаем о делах Крымских. В этом году трудами Леонтия Романовича Неплюева были сожжены татарские крепостицы по Днепру и разгромлены орды, их защищавшие. В то время, когда главное наше войско оттягивало на себя основные силы неприятеля на подступах к Перекопу, турецкие войска, опасаясь нас, остались под Стамбулом и не пошли ни на Австрию, ни на Польшу. Таким образом, получение на вечные времена Смоленска и Киева мы перед союзниками отработали и вдобавок к этому приобрели Очаков. А нынче намерены строить линию укреплений по реке Самаре…
Я слушал выступление царевны, явно подготовленное канцлером Голицыным, и с удивлением понимал: не хочет Василий Васильевич брать этот полуостров. Засушливый по большей части, населённый чуждыми по духу и вере людьми, привыкшими жить с добычи. Уязвимый с воды, и это при полном отсутствии у России флота. Да такой «довесок» сейчас и с приплатой не надобен. Его нынче не завоёвывать нужно, а отсечь, как слепой отросток, отгородившись от татарских набегов. Однако долг перед союзниками по антитурецкой коалиции – Австрией и Польшей – вынуждает имитировать нападение, пугать турок и отвлекать их от экспансии на север.
Вообще-то, ввязываться в большую политику ни я, ни Софи не собираемся. Так что спасибо за политинформацию. А уже завтра при царевне останется лишь одна фрейлина. Потому что вторая теперь имеет официальное положение в обществе и располагает значительными полномочиями. Фрейлина Корн и «людишки ея» исполняют волю самодержицы, и «препятствий им не чинить».
Что же касается Лизы, то теперь её судьба в её руках. Девица она неглупая и невредная, да и образование какое-никакое успела получить. И мне кажется, сама о себе полагает, что она по-прежнему остаётся в нашей команде. Ведь ещё там, под Ипсвичем, не уходила из школы, то есть ей было комфортно в нашей несколько шебутной компании. Сейчас же она имеет задачу намекнуть Петру, что его потешные вооружены настоящими ружьями и вполне могут уже через годик, пока основное войско будет отвлекать внимание турок и татар, нависая над Перекопом, взять изгоном Азов – если нагрянут внезапно. Только маме об этом рассказывать не надо: не пустит.
А у меня новая забота – чугун. Царевна желает пушки. Придётся поторопиться, чтобы к началу навигации быть свободной. Благо этот самый чугун выплавляют в Туле.

* * *

Зимники – великое благо для России. Несколько тонн чугуна из Тулы доставили прямиком в Котлас. Туда же из Архангельска на санях привезли огнеупорный кирпич, из которого сложили горн. Топили его конденсатом от берёзовых дров, подавая через форсунки. И воздух подавали. Сначала только в пламя, а уже потом и сквозь расплав прокачивали, чтобы получить воздушно-конвертерную сталь.
Дальше – по накатанной. Ударом бронзовой пики вытягивали ствол четырёхфунтовки стандартного веса в пятьдесят шесть килограммов. Наглухо заделывали казённик, сверлили запальное отверстие и горячей посадкой ставили обруч с цапфами. Наши опытные мастера теперь «выездные», а решаемая задача для них тривиальна. А тот факт, что главного пушкаря отец забрал с собой на Ямайку, не значит, что без него некому провести давно отработанные операции. Процесс привычно разложили на этапы, основное оборудование привезено из Англии. Бери и делай.
Показали готовые орудия мастеру, прибывшему для приёмки из Пушкарского приказа или с Пушкарского двора – по мне, одна контора. Дали пострелять – хоть ядрами, хоть картечью. Всё прошло гладко: система привычная, калибр стандартный – восемьдесят четыре миллиметра. Единственное отличие – ствол заметно легче и может заржаветь, если его не беречь от воды. Так это не великий недостаток: сняли с лафета и уложили в добротный ящик, который прилагается. Лафет тоже. И тележка для огненного припаса, выполненная в стиле артиллерийского передка, возимого одной лошадкой. Да, компактная мобильная артсистема, развернуть и свернуть которую может даже один канонир.
Так что фирма веников не вяжет.
На основном направлении дела у нас тоже наладились: закончилась нехватка мотористов, поэтому нашлось предназначение даже разъездному катеру катамаранного типа. Его оборудовали как передвижную астрономическую обсерваторию. Нужны точные координаты хотя бы самых важных городов, стоящих по рекам. А то у нас одни карты не бьются с другими, вся география расползается. Всего пять точек достоверно определены. Пятая – Котлас.
Почему именно он? Отсюда в четыре стороны ведут длинные реки, и леса вокруг много. Именно он на долгие века будет главным материалом для постройки судов.

* * *

– Дык… эта… Джонатановна! Кто теперь здеся главный? Я или этот твой Дальновязов?
– Ты, Сила Андреич. Билл при тебе начальником производства будет. Ты ж погляди, как он уверенно мастерами командует!
– То-то и оно, что командует, меня не спросясь.
– Радовался бы, что помощник у тебя распорядительный. Но если не люб он тебе, заберу его в Архангельск. Он там мне самой до зарезу нужен, да ради твоего удобства я его оттуда скрепя сердце отпустила.
– Погоди забирать. Я энто… тоже сердце скреплю. А можно мне дёготь продать? Новые-то шпалы для волока уже им пропитали, бочки в сарай не умещаются, а энтот, Тимоха, всё гонит его и гонит.
– Продавай.
Дело в том, что мои Кулибины здесь, в Котласе, склепали вакуумную камеру. Фиговенькую, если честно, но разрежение до пятой части атмосферы выдерживающую. Заталкивают туда трёхметровые бруски, час откачивают, а потом через трубку запускают туда дёготь, который обезгаженные и обезвоженные древесные поры всасывают как губка, даже с причмокиванием. Вообще-то технология разрабатывалась для скоростной просушки корабельного леса, но повреждения структуры волокон, происходящие при быстрой откачке воздуха, ухудшали прочность пиломатериалов.
Зато для шпал этот вариант показался мне приемлемым. Их ведь в двадцатом веке тоже чем-то похожим пропитывали. Каким-то креозотом, пахнущим сходно. А у нас шпалы в той прочности, какая требовалась для дорог, пропускающих тысячетонные составы, не нуждаются. Двух дюймов толщины при ширине в четыре вполне достаточно. Пятьдесят на сто миллиметров, если в дюймах неудобно. Потому что на четырёхколёсную тележку предполагается нагрузка всего в пятьсот килограммов. А протаскивать по этому волоку баржи мы больше не собираемся: перегоним через болотный кельтминский канал мимо Соликамска. Пусть и вкругаля, но не испытывая лишний раз прочность наших облегченных сверх всякой меры корпусов.
– Звала, Соня?
– Да, Фёкла Силовна. Новое назначение для тебя. Братца своего младшего забирай с собой шарманщиком и поезжай в Архангельск. Вместо баржи примешь под команду малый катер. Вот такой флаг поднимешь. Будешь водить гидрографическое судно его величества царя Петра Алексеевича «Пескарь». Третьей в экипаж примешь девицу Люси. Она горазда, на звёзды глядючи, широту места находить и по солнцу полдень определять, а по луне и географическую долготу высчитывать. В Каму-реку в караване пройдёте, а уж дальше будете останавливаться в важных городах и дожидаться погоды для наблюдений. В Соликамске, Перми, Нижнем Новгороде, а потом вверх по Оке положите на карту Рязань, Коломну, Калугу и ищите дальше дорогу по воде на Тулу. А потом нужен волок на Дон. Как они на наш манер устраиваются, ты видела. Так что сообразишь. Так ты что, писать умеешь? – удивилась Сонька, увидев, что Фёкла добыла из сумки тетрадь и делает в ней пометки.
– Обучена.
Да уж, среди поморов и девицу грамотную можно встретить.
Кто такая эта Люси? А, это та тихоня, что обычно на кухне при Бетти старалась обучение отрабатывать. Она, между прочим, курс астрономии слушала, ещё когда Софочкин папа его преподавал. Считает вполне хорошо. Придётся, конечно, проверить и подтянуть, если что-то подзабыла, но основа у неё есть.
Какой такой флаг? Ещё тот, что приняли, когда строили первый русский корабль «Орёл»? Сам этот корабль то ли сгорел, то ли сгнил в Астрахани во время восстания под руководством Степана Разина. Но царевна Софья его видела. И корабль, и флаг на нём поднятый. Она по одной из Лизиных картинок даже тип его опознала – это был пинас.

Глава 8. Мелочная и проходная

Полагая, что следующую навигацию проведёт, плавая по рекам, Софи решительно занялась хозяйственными вопросами, намереваясь решить их до того, как Северная Двина освободится ото льда. И вопросов этих оказалось не так уж много.
Как-то основные процессы постепенно наладились. В обеих школах, архангельской и котласской, преподавание письма и чтения вели местные специалисты из числа служителей культа – дьячки. Арифметику в первых двух классах преподавали уже наши, ипсвичские, из тех, кто прослушал полный курс и научился уверенно разговаривать по-русски. Аналогично было и с природоведением. Астрономии обучала Мэри. Но это только в Архангельске.
Достроили шестую и седьмую баржи – тупоносые. На все их установили моторы и подготовили мотористов. Выяснилось, что одежда для моряков на период перехода по морю Студёному теперь шьётся из нерпы, потому что наши наряды из белька очень быстро износились. Оставалось позаниматься с капитанами речных судов. Проверить, в каком состоянии они содержат табельное оружие – капсюльные револьверы. Выучили ли свод сигналов? Умеют ли пользоваться семафорной азбукой? А световой? Разбираются ли в сигналах, вывешиваемых на судах во время хода и стоянки? Всё это было в разное время сообщено им бессистемно, урывками, от случая к случаю, поэтому требовало вмешательства и коррекции.
И капитанов у нас уже не семь, потому что в ходу два семитонных верховских карбаса и один пятитонный холмогорского типа, все винтовые. Ну и два разъездных катера, снабжённых всем необходимым для проведения астрономической обсервации. Иван, наладив хозяйство корабельного двора, приступил к созданию теодолита. А вот хронометры наши не слишком точны: за сутки часы с деревянным дисковым маятником могут и на минуту уйти, и на полторы. С установкой хранения времени пока ничего не получается, как и с вариатором.
Немного усовершенствовали земснаряд на четвёртой барже: теперь направление размывающей грунт струи не нужно корректировать руками – прицеливание осуществляется корпусом всего судна. А на время работы в таком режиме ход обеспечивается педальным приводом на колёса, потому что тут торопиться не следует. Ребята попробовали пробиваться через сплошной берег, а не сквозь болотную жижу, и это оказалось не так уж безнадёжно. Через песчаные косы и намытые рекой острова проходить получается, если не мешают коряги или камни. Для разборок с ними на носу поставили небольшой поворотный подъёмный кран со стрелой, поднятой на постоянный угол.
Кроме лота и часов в каждой рубке установили остекление, барометр-анероид и компас, объединённый с дальномером, чтобы упростить и ориентирование по картам, и снятие местности на план. Моторы пока унифицировать не стали: у нас в ходу и шестидюймовые, и трёхдюймовые – не знаем, какие лучше. Причём усовершенствования продолжаются.
Химики ждут с Ямайки каучук и ром, а конструкторы – бакаут, железное дерево. Горшечники исследуют местные глины и подбирают режимы сушки-обжига.

* * *

«Жил отважный капитан, он объездил много стран, и не раз он бороздил океан», – мурлыкаю я про себя песенку Паганеля из старого чёрно-белого фильма про детей капитана Гранта. А Софи притаилась и запоминает. Нравится ей исподтишка перенимать мотивы или тексты, а иногда и то и другое. Особенно она насторожилась при словах: «И влюбился как простой мальчуган». Ну а когда я домурлыкал, то получил по мозгам и ушёл в отключку.
Снова воспринимать действительность я начал во время разговора моей реципиентки и Рича. Не о любви или судьбах мира они толковали, а о метелях и снегопадах, что не так уж редки тут в эту пору.
Мистер Клейтон, оказывается, слушает курс астрономии, преподаваемый его капитаном, и со скрипом зубовным штудирует тексты на латыни, касающиеся ориентирования по небесным светилам. Проклинает себя за то, что в детстве был неусидчив и вместо того, чтобы прилежно работать, тупо бакланил на уроках.
Софочке удалось прекратить смущаться и вернуться к нормальному общению с предметом своих воздыханий. Кажется, обоим от этого стало легче.
Старая гвардия поэтапно перебирается в село Котлас, где немного теплее в силу того, что оно километров на пятьсот южнее. Место это в меру тихое и в меру оживлённое. В полутора десятках километров вверх по Вычегде находится Сольвычегодск с обстоятельной каменной церковью, построенной Строгановыми. В сорока километрах вверх по Северной Двине, у слияния Сухоны и Юга расположен Великий Устюг – оживлённый город, где ведётся торговля и мимо которого перевозятся грузы, со всех направлений стекающиеся в Архангельск. Отсюда зимой на санях не так уж далеко до центральных районов России.
Постройка же речных судов пока сосредоточена в Архангельске: немало местных жителей трудоустроились при корабельном дворе и отчасти переняли наши приёмы. Да и как тут не перенять винтовые гвозди, прижимающие доски к набору своими планшайбами и держащие их так, что не отдерёшь. Или болты, которые прочнее широко распространённых в этих местах деревянных нагелей. И если расшатались, то и подтянуть можно.
Мы не слишком скрытничаем, потому что остро нуждаемся в кадрах, пусть и не всесторонне образованных, но понимающих, как это всё у нас устроено и как работает. Да и моим толстознаям не вредно познакомиться с накопленным поморами опытом. Например, под руководством тутошнего мастера на нашем стапеле был выполнен коч – этакая полубочка, чуточку заострённая к окончаниям. Парни просекли и конструкцию, и принципы скрепления набора и обшивки, ну и кое-что сделали на свой манер. Вместо вицы – еловых корешков – прошили корпус катанкой из мягкого железа, а нагели заменили болтами.
Ещё дядя Фёдор – наш консультант и будущий владелец строящегося судна – очень хлопотал о постановке кораблика на колёсный ход, для облегчения перемещения коча по суше. Тут сразу начались расчёты, прикидки о способе перевозки шасси морем во время перехода, удобстве его постановки на тележку и прочих хитростях, превращающих неуклюжее медлительное корытце в прототип амфибии.
Конечно, Сонька не могла не заинтересоваться этакой особенностью.
– Ты, дядя Фёдор, что, собираешься коч свой на берег имать для зимовки?
Мужик замялся, явно не желая говорить.
– Если обскажешь толком, так парни куда как способней к делу твоему это судно приспособят. А то вижу, что ты и сам не поймёшь, как лучше сделать.
– Так это, Софья Джонатановна… Не бывал я там. Только от деда слыхивал о пути до города Мангазеи. Знаю, что ход тот запретили ещё задолго до моего рождения. Ну, думаю, отчего бы не попытаться? Старики поговаривают, очень богатое место. Сокровища там несметные.
Слыхивал и я кое-что о Мангазее. Она где-то чуть ли не в устье Енисея находилась, как припоминается. Но почему этот путь на восток не получил развития, не знаю. Однако дело интересное.
– А давай-ка, дядя Фёдор, ряд с тобой заключим. Я тебе помогу со снаряжением и человека в помощь выделю, чтобы крутил тебе шарманку. Так что станешь ты купцом, товары везущим из далёкого края. Цены и прибыли с торга меня не интересуют, а только для перевозки станешь мои суда нанимать.
– Шарманку на коч? А ведь это ладно. Только я уже и не знаю, чем с тобой расплатиться за железное шитьё и за болты. А тут ещё и шарманщика с шарманкой сулишь. Где мне столько средств взять?
– Так говорю тебе: расплатишься потом. Жизнью ведь ты рискуешь, а я – только железными изделиями. Ну, ещё нужно будет кого-то из недоучек моих уговорить в рискованный поход пойти.
– Недоучку из твоих я сам уговорю, – поправил меня дядя Фёдор. – Мне с ним путь делить, мой и выбор.
Разумеется, я отдаю себе отчёт, что этот хитрила выберет собственного сына, отходившего прошлую навигацию мотористом на тупоносой ипсвичской барже. Полагает, что таким образом всё приобретённое в планируемом путешествии достанется его семье. Наивный. Да без того же машинного масла мотор работать откажется. Нет, этот мужик просто не всё ещё понял. Надеюсь, сын ему объяснит всю глубину подобного заблуждения, поскольку и сам не сразу поверил, что воду в бачок нужно заливать дистиллированную, а то накипь забьёт все коммуникации, после чего двигатель уйдёт на переплавку.
А пока – счастливой дороги.

* * *

План новой навигации у нас уже сложился. Две баржи курсируют между Вологдой и Архангельском, выполняя регулярные грузовые рейсы. Одна бегает между Поволжьем и нашим волоком, доставляя зерно. Четвёртая эту пшеницу отвозит в Архангельск. Здесь идёт работа практически на одного купца. Ещё две баржи с полным грузом и одна недогруженная, земснарядная, везут в Соликамск товары Строгановых, а потом возвращаются опять гружёные. Скорее всего, им тоже придётся курсировать по этому же маршруту.
Весь двенадцатитонный флот загружен. Оставшиеся три моторных карбаса будут выполнять мелкие перевозки, содержания которых заранее не предугадать. Фёкла займётся картографированием Камы и Оки, разыскивая дорогу к Дону. А ещё на одном «разъездном катере» сама Софи попытается нащупать путь через Уральский хребет по реке Чусовой. Этой дорогой Ермак со своими казаками добрался на стругах до Сибири. Но смущают меня Чусовские бойцы – это вроде как и не перекаты, но на этой реке места, известные своей опасностью. Там бывает, что барки разбиваются. То есть о них много чего нехорошего поговаривают, однако нужно посмотреть самим: из разговоров всего не уяснишь.
В море из Архангельска раньше конца мая – начала июня на больших судах стараются не выходить: льды непредсказуемы, да и не так-то просто их разглядеть. К тому же со стороны Баренцева моря, которое сейчас именуют Студёным, эти самые льды могут набиться в гирло. А вертолётную разведку ледовой обстановки тут когда ещё наладят! Поэтому «Энтони» остаётся у причала. Нашей шхуне нынче обшили днище некачественной почерневшей бронзой, которую перелили в листы и раскатали. Поглядим, будет ли днище с таким покрытием обрастать.
Зато река вскрывается в течение апреля – когда в начале, когда в конце. Нынче – в конце. Уже на другой день целая флотилия барж покинула порт и направилась вверх по течению. Я упоминал, что с нашими моторами очень непросто уравнять скорости. Так это и осталось. Одни убежали вперёд, другие вытянулись следом. Хождение караваном в наши задачи не входит, а дорога известна каждому. «Прогулочный катер», на котором в дорогу отправилась Софи, не винтовой и не катамаран – обычная колёсная плоскодонка с малой осадкой, заточенная на хорошую вёрткость (для чего сделана короткой – шесть метров) и на высокую скорость: мы ведь неизведанным путём собираемся пройти.
Сейчас слева приближается устье Вычегды, отчего мы держимся по возможности левее, чтобы не угодить в протоку, где от нужного берега нас отрежет остров. Протока эта как раз и есть самая прямая дорога, отчего ею чаще всего прогоняют сверху барки и плоты.
– Капитан! Справа курсовой тридцать нарядный струг, – докладывает рулевой.
Софи тоже его разглядела и навела зрительную трубочку. Вот это номер! На носу, горделиво поглядывая по сторонам, стоит Пётр. Хозяюшка моя немедленно поднимает сигнал «Вижу ясно». Моторист отсыпается в форпике, рулевой рулит, так что больше некому. Нас на судне ровно трое.
Рядом с одетым в русский кафтан царём появилась фигурка в зелёном и двумя шапками пишет семафором «ай-ай», подтверждая установление двусторонней связи. В трубочку удалось разглядеть Лизу в преображенском мундире.
– Право на борт, – приняла решение Софи. Это она не нашему рулевому скомандовала, а передала флажками на струг.
Видна краткая дискуссия между юным государем и фрейлиной Уокер, после чего встречное судно поворачивает, если смотреть от нас, налево, входя в устье Вычегды.
Мы тем временем, двигаясь заметно быстрее, по дуге подходим к нему с его левого борта и обгоняем, подняв сигнал «Встать ко мне в кильватер». Видно, что Лиза уже перевела это указание, возможно, смягчив формулировку. Ну да тут до входа в залив, на берегу которого расположилась наша база, всего полтора километра, не успеет струг отстать. К тому же кормщик явно приободрил гребцов.
Прижимаемся к правому берегу в протоку между материком и островом, сворачиваем через горловину в залив и разрываем сцепление двигателя с колёсами. По инерции, плавно гася скорость, подходим к бревенчатому пирсу, становясь к нему правым бортом. Левым сюда же чалится и царский струг. На него подают сходни, а нам на причал нужно подниматься, если с палубы. Закрепили концы, подтянулись.
– Гаси шарманку, – командует моя реципиентка.
Она выбирается на пирс прямо с кожуха гребного колеса и подходит к царю:
– Здрав будь, герр Питер.

Глава 9. Трудно работать царём

Приход царского струга наделал на корабельном дворе большого переполоха. После того как безупречно сработала причальная команда, все, кто наблюдал происходящее, сначала оторопели, а потом принялись носиться. Хотя некоторые стояли, замерев. Наконец весть донесли до Силы Андреича, который, выйдя на крыльцо, ничего лучшего не придумал, как бухнуться в ноги. Не здесь, на пирсе, а прямо там – на крыльце. Метрах в пятидесяти от того, кого столь восторженно приветствовал.
Тут из кузницы появился вытирающий руки тряпицей Билл с Дальних Вязов и, увидев меня, направился в нашу сторону.
– Это царь, – подсказал кто-то из челяди, пытаясь удержать парня от возможной неучтивости.
– Очень приятно, Царь. Меня зовут Билл. Здрава будь, Софья Джонатановна. Привет, Лиззи. Моё почтение остальной компании, – оглядел он свиту.
Лиза невольно фыркнула, а Пётр залился смехом: похоже, юмор ситуации ему понятен.
– Билл! Царь – это не имя, а профессия, – поспешил вклиниться я. – Пётр Алексеевич как раз сейчас проходит обучение этому ремеслу и уже достиг определённых успехов. Не меньше чем до подмастерья дорос.
– По-английски слово «царь» значит «король», – подсказала Лиза.
– Наследный принц? – Билл принял озадаченный вид. – Ты будешь великим правителем, потому что учиться есть правильно. – Русским он пока овладел не в совершенстве.
– Не наследная принцесса Софья Алексеевна заботится о том, чтобы брат её получил образование, достойное столь протяжённой державы. – А это уже вброс в исполнении Лизаветы для, несомненно, присутствующих в свите засланцев от Нарышкиных и Милославских.
– Да, сестрица проявляет обо мне всяческую заботу, – немедленно включился в спектакль будущий император.
Кажется, фрейлина Уокер оказывает на него благотворное влияние. Только вот не слышу я в голосе Петра особого энтузиазма.
– Билл! Покажи своему новому знакомому царю… ну, о чем там в кузнице стучат. Вась, слупи с государя кафтан. Дим, дежурную тужурку из машинного и фартук, – распорядилась Софи, уже уловившая канву происходящего. – Дядя Сила! Вели подавать обед для гостей дорогих.
Как всегда в напряжённый момент, эта юная леди сработала на опережение, отделяя главное действующее лицо от путающейся под ногами разряженной в пух и прах шушеры.
Команды капитана Корн, как и рекомендации профессора Корн здесь выполняют охотно. Свитские как-то замешкались, и только один прошёл вслед за государем в кузницу. Не помню, старше был Меншиков или ровесник, но этот слишком молодой – точно не Александр Данилович.
– Не перегрей!
– Ровней держи!
– Сгибай, просовывай, добивай! – начало доноситься из распахнутых дверей, чередуясь со звуками ударов.
– А почему фрейлина Уокер не сопровождает Петра Алексеича? – послышался ехидный голос какого-то челядинца.
– Не люблю ковать, – отрезала Лиза.
Свита проследовала в трапезную, двери которой гостеприимно распахнул Сила Андреич. Народ, толпившийся во дворе, расступился, образовав проход.
– Петя с Софьей как кошка с собакой лаются и шипят друг на друга, – тихонько пояснила для меня Рисовальщица. – Но на людях держатся корректно и твердят одно и то же. Вообще-то ему не так уж хочется заниматься скучными государственными делами, больше тянет сделать что-то осязаемое – да хоть бы табуретку. Сдаётся мне, что ему сейчас нужны приключения, новые места, общение с интересными людьми, а то у него в этом Преображенском дворце всё время происходит одно и то же, и словно по заколдованному кругу крутятся повторяющиеся события – маршировка и пальба из пушек. Мне кажется, он просто убегает от этого однообразия то в мастерские, то ко мне.
– А к тебе-то зачем?
– Про Амстердам слушает, про Англию, про Архангельск, который я совсем мало знаю. И про бой в гирле Белого моря, хотя я же тогда просто снаряды в ствол пушки закладывала. Вот и видела одно это жерло да ящик зарядный. Иногда Петя смотрит, как я учусь на гитаре играть.
– Учишься?
– Твоя мама дала мне несколько уроков и показала упражнения.
После этих Лизиных слов Сонька обрадовалась:
– Консуэллка не раньше чем завтра в Архангельск уходит с харчами для шхуны. Соберёмся вечерком, пощиплем струны.
– На карбасе моторном уходит?
– На чём же ещё? За квашеной капустой приходила и за зелёной гречкой, – вспомнил я. – Может, ещё у местных бруснику отыскала или клюкву. Я её сегодня не видела. – Тут вклинилась Сонька: – Так царь на шхуне кататься едет?
– Ну да. Как раз к началу навигации хочет угадать.
– До Амстердама пойдёт? Или сделает кружок по морю и обратно воротится?
– Собирался по морю с тобой, Софья Джонатановна, до Соловков проехать на «Энтони». А теперь уже и не знаю.
– В чинах мы равных, Лиз, давай по именам и без величаний. Ты фрейлина, и я фрейлина. А чего ты не знаешь?
– Ой, Сонь! Бояре-то царевне ещё четырёх фрейлин навязали. Как нетрудно догадаться, две из партии Милославских и две – из группировки Нарышкиных. Софья Алексеевна не знает, чем их занять. Так я подсказала организовать из них Бабский приказ и личную переписку самодержицы в порядке хранить – послания от неё Петру и обратно. То есть как приставили их для надзора, так пущай и надзирают. Петрушины-то письма я сочиняю, так что там всё по плану. А от неё к нему они под диктовку пишут да потом перебеливают. Но настоящие вопросы я на словах передаю. То есть полк потешный до тысячи человек комплектуют, мушкеты им самые лучшие и прочая амуниция. Учения лодочные на это лето спланированы.
– Не поняла, – врубился в этот щебет я. – Пётр и Софья заодно или как кошка с собакой?
– Притираются. И искрят. Петруша вылазку к Азову тайком от неё планирует. Он думает, что тайком, а она споспешествует, делая вид, что потакает капризам юнца. Так сможешь ты его войско быстро доставить от Преображенского до Азова?
– Готовимся, – улыбнулась Софи.

* * *

В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дороженьке троечка мчится.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Колокольчик звенит.
Этот звон, этот звон о любви говорит.

В лунном сиянье ранней весною
Помнишь ли встречи, друг мой, с тобою.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Колокольчик звенит.
Этот звон, этот звон о любви говорит.

Вспомнился зал мне с шумной толпою,
Личико милое с белой фатою.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Звон бокалов звучит.
С молодою женой мой любимый стоит.

Вот что спела Софочка под аккомпанемент гитары за вечерней трапезой, чтобы потешить высоких гостей. Слова, конечно, переставила, да я и не уверен, что помнил их все без погрешностей.
А потом был разговор с князем Фёдором Юрьевичем.
– А ну, говори мне, фрейлина Корн, что вы с Лизкой учинить собираетесь? – без излишней деликатности обратился ко мне человек телом крупный и лицом неприветливый. Это типа аудиенции, но с парой плечистых молодцев за нашей с Софи спиной.
– Что государь пожелает, то и учиню. Захочет пройти на паруснике по тесному Белому морю – прокачу. А прикажет показать ему просторы страны его необъятной – провезу по рекам. Говорят, Кама по весне величественна. А ещё впадает в неё Чусовая, что пересекает Уральский хребет. Опять же, Волга – мать русских рек – чудо как широка. Многие люди, по разным обычаям живущие, города старинные и новые. Рыбные ловы, коих ещё князь Александр Невский не чурался. Я и сама там не бывала, а увидеть охота. Я ведь, мистер Ромодановский, к хождению по водам с малолетства склонность питаю. Оттого и стремлюсь по рекам плавать. А с рек видно широко и двигаться по ним быстро.
– Ты мне про шарманки доложи. Сколь сделать можешь и в какой срок?
– Человека, способного шарманкой править, нужно семь лет учить. Англичане, что со мной приехали, столько лет науки и превозмогали, но таких и десятка нет, – решил я зайти от печки. – Школяры в Архангельске всего два года занимались, а в Котласе – одну зиму. Так что лет через пять-шесть появятся и здесь люди, способные со столь непростыми устройствами работать. А пока приходится доверять недоучкам, каждое их действие контролируя. Обождать придётся, Фёдор Юрьевич. Ведь даже если собрать вместе девять баб, за месяц они не родят. То же самое и с количеством шарманок. Если делать их наспех, неумелыми руками, то они будут плохо везти. Умельца же в три дня не выучишь. Но я пекусь и об этом. И тут тоже нужно несколько лет подождать. К той поре Пётр Алексеевич окончательно встанет на крыло и ужо покажет всем, куда Кузькина мать посылает раков зимовать. Возьмёт державу твёрдою рукой и позволит мне ходить по всем рекам и грузы возить.
– Зачем тебе грузы возить? Ведь и без того богата!
– Без дела скучно.
– А песню спела, чтобы Лизка в царицы не метила?
– Не метит она. Это чтобы Пётр Алексеевич к ней свататься не измыслил. В земле русской обычаи старинные блюсти надобно. – Это я вставил слово мудрое.
– Пушки, что ты поставила, те же, какими с англичанами в Белом море билась?
– Нет. Эти лучше. Легче и калибром крупнее.
– Тогда почто на шхуну свою такие не поставила?
– Под ту огнезапасу много наготовлено и лафет хитрый излажен. Переделывать дюже многодельно, а смысл невелик: у врагов и таких нет. Зачем бить молотом, если довольно и ладонью прихлопнуть?
– Ишь какая разумная! Даром что баба. Тогда расскажи мне: что забыла в Мангазее?
– А может, ты, Фёдор Юрьевич, разобъяснишь мне, где эта самая Мангазея была и отчего её не стало?
– Где она в точности, того не знаю. А не стало её потому, что в городе этом англичане торг вели беспошлинно, пользуясь данными им привилегиями. Та самая лондонская Московская компания богатела, а казна от этого не наполнялась.
– То есть что, англичане дотуда на морских судах доходили? – удивилась Софи.
– А чего бы им не доходить?
– Разве льды им не препятствовали?
– Про льды и пути не ведаю. Но обязательно выясню.
– Пожалуйста, Фёдор Юрьевич, миленький, разузнайте? Может, карты какие-то где-то сохранились? Так бы крепко они мне помогли! А вы, я знаю, всё-всё разузнать можете.
Ну да, припомнил я, что князь этот чем-то вроде контр разведки занимался. Или политическим сыском? То есть фигурой был очень сильной.
– Ты в своём ли уме, девка! Ты же и есть та самая англичанка, от которых эту дорогу закрыли. Наглость твоя просто немыслима. Жаль, что Пётр Алексеич к тебе пристрастен, а то бы мигом в железа заковали и в края холодные отвезли. Так что ни в Мангазею не суйся, ни в Чусовую. Этот путь нынче тоже для иноземцев запрещён. Даже если они фрейлины самодержицы.
Вот так одним плевком в душу этот дядечка и перечеркнул мне все планы на лето.

Глава 10. Будни

Этой ночью Софи долго не спала, досадуя на то, что столь долго вынашиваемые планы сорвались. Обидно было – сама проговорилась Ромодановскому о своём намерении заглянуть в реку Чусовую. Смолчала бы – потом имела бы право честно сказать: не знала, мол. Да и могли об этом просто не узнать: вряд ли там острог стоит или таможня. А вот насчёт Мангазеи – тут куда как хуже. Кто бы мог донести? Ведь всего-то и был об этом один мимолётный разговор. Видимо, приглядывают за корабельным двором, пусть и негласно, зато недреманно.
Пришлось на неопределённое время задержаться здесь: неучтиво уезжать, когда к тебе сам царь пожаловал. Поэтому караван из трёх барж, идущий на Соликамск, в течение буквально пары часов миновал Котлас, по одной заходя в залив, на берегу которого раскинулся лодочный двор. Все эти корытца двигались исправно, просто растянулись из-за того, что не тратили усилий на уравнивание скоростей. В отчётливо видимом флагмане тоже никто не нуждается до самого поворота в Кельтму, где без направляющего будет уже не обойтись.
Все суда по очереди вставали тупыми носами к неподготовленному берегу, поскольку единственная пристань оказалась занята. Капитаны узнавали новости и получали уведомление о том, что «Лещ» в дальнейшем походе участия принимать не будет, после чего продолжали движение. Да, нашему самому быстрому кораблику предстоит на какое-то время стать царской яхтой.
Но пока Пётр завис в мастерских. Конкретно – в токарне, где сейчас гонят массовую продукцию. На потоке стоят прялки – не веретёна, а немудрёные устройства, заглатывающие льняную кудель и скручивающие её в нить, которую наматывают на шпулю. Привод традиционный – от педали, которая через кривошипно-шатунный механизм вращает колесо. Прямо как на картинке девятнадцатого века типа «Молодая пряха у окна сидит».
Молодой царь поочерёдно осваивает операцию за операцией, переходя от одних деталей к другим. Приходится присутствовать и давать пояснения.
Ко мне подошла Фёкла и, поздоровавшись, сообщила о результатах произведённого опроса:
– Соня! Мне тут люди сказали, что Пермь – не какое-то место, а народ, живущий по Каме.
Надо же, я-то думал, что столица Пермского края не попала на карту из-за упущения русских картографов, а выходит, её ещё не основали.
– Герр Питер! Позволь представить тебе капитана гидрографического судна твоего величества «Пескарь» Фёклу Силовну Рубанкину. Фёкла! Пред тобой государь всея Руси Пётр Алексеевич Романов.
Девушка отвесила поясной поклон и теперь ела глазами начальство.
– А что, Софья Джонатановна, много ли ещё в этих краях капитан-девиц? – ухмыльнулся государь, вытирая руки тряпицей.
– Нет. Мало их. А жаль, потому что с Ивашкой Хмельницким они дружбы не водят, оттого всегда в своём разуме. А хоть море, хоть река небрежения к себе не прощают.
– Покажи мне твоего «Пескаря».
Да что взять с юноши, у которого возраст «хочу всё знать» в самом разгаре!
Причальная команда принимала с борта пустые бочки из-под скипидара и подавала канистры с берёзовым конденсатом. На берегу ждали очереди и бочки сырой нефти. Пётр пособил ворочать тяжести, поскольку энергия в нём просто бурлила, а потом завис в обсерваторном отсеке, занимающем крышу кабины, которая тут на весь корпус. Из-за применения здесь винтового привода двигатель установлен в носу, отчего сюда же вынесено и рулевое управление, и отсюда в корму наклонно тянется гребной вал, проходящий сквозь дейдвуд. Задняя часть надстройки наполнена бочками с горючим, а через люк в потолке проводятся астрономические наблюдения и съёмка местности.
Компас, угломер-дальномер, на полочке под рукой – вполне уже осмысленно сделанный секстант и компактная ручная буссоль. Часы, барометр и термометр до кучи. Всё это пристроено во вращающейся башенке, и всё вызывает одни сплошные вопросы. Отвечать на большинство из них приходится Люси, отучившийся в школе не меньше четырёх лет. Ещё не профессор, но девица осведомлённая. Переводит Лиза, поскольку словарный запас у нашей астрономички пока далеко не полный.
– Вы чего так отстали? – спрашиваю у Фёклы.
– Всяко быстрей других бежим, так что нагоним. Дважды вставали взять ночную луну да карту голландскую уточняли: река ведь живая, где-то намыла, а где и промыла. Государь-то теперь куда направляется?
– Сама хотела бы знать, – вздохнул я за Софочку. – С Консуэллой утром я передала капитану Коллинз просьбу не торопиться с убытием, пока царь не определится, чего он желает. Ведь ни у химиков пока не был, ни у керамиков. И ладно бы один приехал, а то ведь целая толпа за ним по пятам таскается.
– Я всех отослал, – вмешался Пётр, расслышавший мои сетования. – Один Мишка Матюшкин не отстаёт, – кивнул он на паренька, что увязался за ним в кузницу. Он и сюда тоже увязался. – А ты, Фёкла, поскольку капитан, обращайся к мне в точности так, как капитан Корн – герр Питер. Что это за флаг? – показал он на полотнище, поднятое на флагштоке.
– Для кораблей твоих, – вмешалась Софи. – Принят был при постройке пинаса «Орёл», что предназначался к плаванию по морю Каспийскому.
– Пинас «Орёл». Где он сейчас?
– Или сгнил, или сгорел – не ведаю. Это давно было, до моего рождения, – отбоярилась Софочка. – Сестрица твоя его видела, ещё ребёнком будучи. И пинас, и флаг на нём. Государь, – поспешила она сменить тему, – отпустил бы ты «Пескарь» в поход. Задание ведь у них, каковое этим летом непременно исполнить нужно. А приборы навигаторские я тебе покажу на «Леще», когда ты на нём в Архангельск пойдёшь. Там они в точности такие же. Поработаешь с ними собственноручно, судном править станешь. Тебя мигом научат.
Пётр перевёл взгляд на Лизавету, которая чуть заметно кивнула. Кажется, у ребят образуется свой сигнальный язык. Вообще-то Лиззи не то чтобы писаная красавица, скорее няша. Но она крепкая няша, статная и силушкой не обделённая. А уж зелёный мундир сидит на ней вовсе не мешковато. Да, фрейлина Уокер – преображенка, то есть числится в потешном войске. Надо же, сколько перемен всего за полгода!

* * *

Пришлось составлять для государя план экскурсий и согласовывать список сопровождающих его лиц, потому что «Лещ» способен принять на борт не более трёх тонн бояр, окольничьих, стольников и стряпчих – если уложить их штабелем. А по-человечески, кроме трёх членов экипажа и главного пассажира, без чрезмерной тесноты в кабину поместятся от силы шестеро: «Лещ» – шестиметровая лодка, треть длины которой занимают мотор и колёса, с рубкой поверх машинного отделения.
Царский же «поезд» состоит из трёх немаленьких стругов, в каждом из которых одних гребцов по двадцать четыре человека. А ещё и бояре всех калибров, да каждый со свитой, да царская челядь, да охрана – сотни полторы-две народа.
Петра они тоже тяготят и раздражают. А какие бури бушевали, когда обсуждался вопрос о составе экипажей двух семитонных винтовых карбасов, способных не сильно отстать от колёсной плоскодонки! К счастью, нам с Софи не довелось присутствовать при проведении этой дискуссии: мы знакомили государя с Горшечником и Горшечницей. И сами знакомились с их трудами.
Начали с главного – производства абразивных дисков. Козлотокарные станки у нас по-прежнему в ходу, потому что крупные детали вращения обрабатывать нужно. Точить резцы и пилы, обрабатывать отливки – да не упомнишь всего. Потом перешли к конструкции печей и к неудачным попыткам сварить стекло. К подбору глины, необходимой для производства цемента, если прокалить её в смеси с известняком. К конструкции мельниц и дробилок.
Я умышленно произвёл массированную атаку на разум юноши, давая ему понять, сколь многообразны возможности столь привычного направления, как лепка и обжиг горшков. И насколько глубокого понимания требуют процессы, используемые для производства непритязательных с виду вещичек. Тут ведь даже вращающийся металлический цилиндр приспособлен для получения цемента – неудавшийся ствол 122-миллиметровки, прилаженный наклонно над углями.
Цемент получается так себе, отчего труды по уточнению рецептуры не завершены. А из результатов опытов отливают плитки, которыми мостят дорожки. Каждая плитка несёт на себе цифру – номер замеса. Испытания продолжаются уже в натуральных условиях.
И тут, разглядывая вымощенный участок подворья при входе в трапезную, Пётр увидел группу разновозрастных детей обоего пола с разной утварью в руках, выходящих из здания школы. Увязался за ними.
И пришли мы в лес, где под густыми ёлками сохранилось немного слежавшегося снега. Тут и выяснилось, что ребятишки здесь не без присмотра, потому что привёл их профессор Дин – школяр мой из второго ипсвичского приёма. Поначалу-то этого видно не было, потому что одеты все одинаково – в добротное чёрное сукно. Разница лишь в том, что девочки в юбках.
Утвердили принесённый с собой столик, расставили на нём утварь, разожгли жаровню и бухнули в установленный над огнём сосуд вырубленный из снега кусок льда. Это урок об агрегатных состояниях вещества?
Лёд стал плавиться, и в образовавшуюся воду погрузили термометр. Всем дали посмотреть. Царю тоже. Мы с Лизой отгоняли охранников, чтобы те ребят не затоптали. Вмешался Дин, построил мужиков в очередь. Два раза добавили льда. Потом все дружно ждали начала кипения, а ученики громко сообщали, какая сейчас температура. Профессор их данные поправлял: не все сразу освоились со шкалой. Не будем забывать, что перед нами первоклассники, пусть иным давно идёт второй десяток лет.
Температуру кипения тоже посмотрели все, после чего над водой установили золотую тарелку. Ту самую, с которой я в своё время демонстрировал этот опыт в Ипсвиче. В саму тарелку положили снега, а на дне наблюдали конденсировавшуюся воду. Потом сосуд закрыли крышкой, которая принялась приплясывать. Всё это сопровождалось объяснениями – общеизвестные явления описывались в научном разрезе. А после открытия крышки и появления клуба пара, преподаватель обратил внимание учеников на плывущие по небу облака. Разговор зашёл о круговороте воды в природе. Признаться, от столь наглядно и изобретательно проведённого урока даже я прибалдел.
Уже на обратном пути Пётр поинтересовался, кто эти дети.
– Сироты, – ответил Дин. – Оттого и одеты одинаково. Живут при дворе и стоят на довольствии по нормам плавсостава.
– При дворе? – изумился один из охранников.
– При лодочном дворе, – исправился профессор, уловивший двусмысленность сказанного. – Батюшка тутошний за них попросил. А Сила Андреич решил принять, потому как, говорит, люди – ценнейший ресурс. Особливо те, кого ещё учить не поздно. Эм-м, ваше величество, а пошто ты в моторную лабораторию не зашёл?
– Послезавтра после завершения уроков в школе заглянет. Завтра у нас по плану экскурсия в лодочный сарай, это на весь день. Потом с утра государь будет прокаливать известняк, а там и к мотористам нагрянем.
– Эк ты всё за меня распланировала, Джонатановна, – хмыкнул Пётр. – Ладно, веди как наметила. Занятно тут у тебя.

* * *

Прибыл Строганов и на добрых два часа занял Петра разговором с глазу на глаз.
– К Софье его направил, – отчитался государь, едва мы проводили «дядю Гришу». – Недосуг мне вникать во все эти деньги и земли. Лизавета! А ты чего молчишь? Всегда ведь говорила, что мне должно во всём самому разобраться.
– И разберёшься, когда время наступит, – покладисто откликнулась Рисовальщица. – А пока пущай сестрица потрудится. Она у тебя горазда по хозяйству. Самое бабское это дело. А монархи нынче всё больше войнами занимаются. Чем успешней они на поле брани, тем больше уважения. Папенька твой премного мудр был, с младых ногтей приставив тя к изучению дела ратного.

Глава 11. Сумбурная

Принимать царя оказалось не столько хлопотно, сколько тяжело психологически. Не хлопотно потому, что в быту он придерживался спартанских привычек. До какой-то меры, естественно. А тяжело из-за того, что он сам себя считал «Золушкой» – униженным и оскорблённым сиротой, шпыняемым сестрой Софьей, по праву сильного завладевшей его «хрустальной туфелькой» – скипетром и державой. Шесть лет материнских комментариев сначала для ребёнка, потом подростка, а теперь уже юноши сделали Петра злой «Золушкой».
Доводы разума, которые неустанно приводила Лизавета, он слышал. Но гнев обиженного юнца пылал в его сердце. Быть «младшим» царём! И как только додумались до этого! Притом что «старший» царь вял и безразличен: хворый он. Да и сама Софья Алексеевна тоже хороша – присвоила себе титул самодержицы, явно метя и далее править.
Юный государь не глуп. Уж я-то знаю, что человек он жестокий, что ненавидит и боится стрельцов, однако особо сильного пристрастия ко всему иноземному пока не проявляет. Это и понятно: не побывав на уютных улочках Амстердама, он лишь понаслышке представляет себе, сколь иначе живут в Европе. Не то чтобы я был приверженцем всего европейского, но мощёные мостовые лучше раскисшей земли под ногами. Да и спокойствие, с которым держатся свободные люди, воспринимается приятней, чем раболепство холопов и крепостных.
С другой стороны, вымостить или заасфальтировать бесконечные дороги необъятной страны просто немыслимо, а изменить психологию миллионов людей – дело медленное, требующее смены не одного поколения. Делается это, в принципе, просто – за счёт просвещения. Однако просвещать – адская работа. Я этого сполна вкусил. Люди с педагогическим даром на деревьях не растут. Тот же Дин стал для меня неожиданным и очень приятным открытием.

* * *

Уговорить царя покинуть, наконец, мастерские удалось только после примерки первой строящейся на лодочном дворе баржи к количеству помещающихся в неё бойцов. На четырёх продольно расположенных лавках поместились ровно сорок четыре рыла, повернувшихся лицами друг к другу. В принципе, можно было бы и плотнее набить, но людям ведь здесь несколько суток ехать. А так получилось в меру тесно. Про просторность тут даже заикаться не следует, нету её и в помине.
Поняв, как разместятся его потешные, Пётр более-менее успокоился. Получил заверения в том, что двадцать пять таких судёнышек у нас к следующему лету будут, и продолжил поездку в Архангельск, как и планировалась первоначально.
Рулить он попробовал и быстро освоил это немудрёное дело. Но не все же семьсот вёрст править ходом лодки! Жизнь на идущем по маршруту судне довольно однообразна. К счастью, вниз по течению да на хорошей скорости до конечного пункта добрались мы буквально за считаные дни, сделав пару остановок для ночлега на берегу, где идущие вместе с нами на двух моторных карбасах придворные сполна обслужили и государя, и остальных присутствующих.
Завернули в Холмогоры, где балом правил воевода, не перебравшийся пока в Архангельск. Осмотрели строящийся кирпичный собор. К остальным разговорам о здешних достижениях и великих свершениях ни я, ни Софи не стремились, да и не звал нас никто.
В Архангельске узнали, что Фёдор в Мангазею пока не ушёл: рано ещё для этого, потому что льды вряд ли отошли от берегов или растаяли. Посоветовали ему поостеречься соваться туда, а то нас предупредили, чтобы не вздумали. То есть, судя по всему, приглядывают тут за тем, кто куда ходит. Потом – осмотр корабельного двора, поездка на «Энтони» до Соловков, знакомство с монастырём. Для меня это была просто познавательная экскурсия, а с Петром отцы святые крепко поговорили. О чём, не ведаю.
В этой череде обязательных действий как-то потихоньку у нас с Софочкой начала складываться концепция военного корабля для охраны северных пределов России, то есть рассчитанного на какую-никакую ледовую обстановку – с корпусом полукруглого сечения, чтобы лёд при сжатии выталкивал его. Профиль срисовали с коча.
Тем временем в Архангельске «поспела» и восьмая баржа, на которой государя и отправили домой через сухой волок. Понятно, что ушла она без полезной нагрузки, с царём и свитой, да и то не все желающие в неё поместились. Разумеется, честь сопровождать честную компанию выпала «Лещу» и тем же двум моторным карбасам, куда поместились почти все сопровождающие царя лица.
Волок с деревянно-рельсовой двухколейкой Петру понравился. Он с интересом наблюдал за тем, как по наклонным направляющим из воды вытягивается на тележки пустая баржа. Сам принялся толкать её по суше и приближённых заставил: тут ведь полдороги вверх по склону. Даже задержался на целые сутки. Смотрел, как разгружают подошедшее с Нижнего Новгорода точно такое же судно, как лошадки возят тележки с мешками и тюками: одни – туда, другие – оттуда. Хлеб прошлогоднего урожая – в амбар, а тюки – на борт.
Далее был петляющий путь до Костромы, потом по Волге до реки Дубны, из неё в реку Сестру, а там и в Яхрому, вверх по которой и по её притоку мы добежали до волока, ведущего в Клязьму, откуда, говорят, можно перетащиться в Яузу, протекающую уже мимо Преображенского и Кукуя. Здесь делегацию ждали присланные из столицы лошади и экипажи, а «Лещ» и прошедшую ходовые испытания новую баржу отпустили восвояси.
Собственно баржа сразу двинулась в обратный путь к Волге, чтобы отправиться в Нижний Новгород за нефтью или взять другие грузы, какие найдёт, до Архангельска. А мы осмотрели волок, прикидывая, как его ловчее оборудовать: тут короткая дорога к столице, да и до Владимира можно добраться по Клязьме. Но особо задерживаться не стали. Возвращаясь по Яхроме, остановились в Дмитрове, где никакого попутного груза не отыскали. Так и побежали домой налегке. Зато сделали целых четыре обсервации: ясные дни и лунные ночи позволили нам чётко взять координаты волока в Клязьму, Дмитрова, устья Дубны и города Костромы, который мы с интересом осмотрели. В общем-то обычная, теряющая оборонительное значение крепость.
Май и июнь, таким образом, мы ухлопали. Зато в Архангельск вернулся папин флейт и привёз и отца, и матушку, и сестрицу Кэти. С ними прибыл и наш Пушкарь. Привезли они много рома, умеренно много нефти, часть пушек, хранившихся на дедушкиной гасиенде, и десятки бочек каучукового молочка.
На воду спустили девятую баржу: заложенный Иваном на просушку лес более-менее «дошёл», а процедура сборки этих немудрёных плоскодонок была отработана. Не скажу, что у нас наладился конвейер, но постройка речного флота шла ритмично и даже поддавалась планированию.
Вернулся караван из Соликамска и снова ушёл обратно с полным грузом в две тысячи сто пудов. Кажется, можно будет за навигацию делать и три рейса. Вернулся и «Энтони». Он теперь ходит под русским флагом: хитрюга Мэри подняла его, когда везла государя на Соловки, да так и оставила в постоянном пользовании. Хотя может и английский поднять, это смотря по обстоятельствам. Натура у неё творческая и предприимчивая. Поэтому она нынче побывала в Кадисе с тридцатью тоннами смолы. В роли хозяйки груза выступала Консуэлла, владеющая испанским. Сама эта смола у нас вытапливается из дров при выгонке скипидара, и накопилось её просто жуть как много.
На обратном пути капитан Коллинз заглянула в родные края, откуда привезла вести, что никаких особых происшествий в Англии не произошло, если не считать нарастающего недовольства деятельностью Якоба II. Привезла она Гарри Смита и Аптекаря с целой кучей склянок и томами рукописных трудов. Ещё с Аптекарем прибыла юная девушка, умеющая носить и брюки, и университетскую мантию. Оба молодых человека называли её просто «леди», не упоминая имени. Хорошо, что не «миледи».
Сумбурным выдалось это лето. Отец взял новый груз до Амстердама и снова отправился в рейс. Мэри приняла товары до Антверпена и ушла, увезя в Европу своего первого лейтенанта Ричарда Клейтона, отчего моя реципиентка взгрустнула. Здесь, в Архангельске, работники из местных собирали простенькие корытца по хорошо отработанному образцу и подобию. Лесопилка гнала километры лиственничных брусьев для использования в качестве рельсов. Кузница гвоздила гвозди и повторяла штука за штукой шестидюймовые моторы, где-то по одному в месяц.

* * *

– Говорят, будто тебе лоцманы речные потребны, – обратился к Софи средних лет дядечка. – А если со своей ватагой? И с баркой?
– Не знаю, не пробовала, – пожала плечами моя реципиентка. – Однако всё когда-нибудь случается в первый раз. Показывай ватагу и барку.
Судно и его команда нашлись у необорудованного берега чуть выше порта. Дюжие мужики и неладно скроенное, но крепко сшитое плоскодонное сооружение с высокими бортами и просторным чревом.
Софи поздоровалась с людьми и спросила, почему вдруг они решили прибиться к ней.
– Так падают цены на перевозки. Твои-то барки и везут быстрее, и берёте вы дешевле. А нам – хоть пропадай, – за всех ответил всё тот же лоцман, который явно тут верховодит.
Судя по всему, покачнули мы местный рынок транспортных услуг.
– Сколь груза вы за один раз перевозите? – спросил я, уже прикинув на глазок.
– Две тысячи пудов.
Так и есть, около тридцати тонн.
– Ждите здесь. Пришлю своего человека, он скажет, что делать.
Дело в том, что у нас имеется довольно мощный колёсный буксир, который к тасканию барок мы так и не применили. Предлагали спервоначалу таким же группам, гоняющим суда с товарами, за умеренную плату дотащить их до Вологды, но как-то в цене не сошлись. А тут отличный случай попробовать. Тем более что моторист на этом буксире опытный. Он же и рулевой изрядный: брёвна из Двины в нашу протоку таскает, а то и целые плоты, если они не чересчур велики.
Так и прибилась к нам ещё одна бурлацкая ватага, в первый раз с искусным судоводителем и знатоком реки. Потом и ещё две по похожему сценарию подтянулись: слухами земля полнится. Но и апологеты бурлацкой лямки сохранили свою независимость и традиционные приёмы труда. Зато нам удалось оставить на регулярных маршрутах по Двине – Сухоне – Вологде только одну остроносую самоходную баржу, которая теперь стала наполовину пассажирской, а тупоносую задействовать на пути через сухой волок с нашей, северной стороны.

* * *

Ажиотаж вокруг открывшейся возможности самим возить товары в Европу как-то поутих среди русского купечества, то есть возможности флейта и шхуны удовлетворили спрос на эту услугу. Сформировалась клиентура, наладились постоянные контакты, и устаканилась номенклатура товаров. Интерес, всколыхнувшись на какое-то время, успокоился. Словно болото, которое кто-то ненадолго взмутил. Люди ко всему привыкают.
Наши баржи множились и поочерёдно переходили в бассейн Волги, где возили что угодно по любым маршрутам. Место для их зимовки хотелось устроить в устье реки Белой – левого притока Камы. Построить слипы, возвести казармы. Нашим тонкостенным корытцам вмерзать в лёд противопоказано, и морозы на них действуют не благотворно. Любой, кто слышал, как трещат в лютые холода деревья, меня отлично поймёт. Структура древесины от этого повреждается, что создаёт предпосылки для образования гнили.
Как это не раз уже бывало, период уныния быстро прошёл: Софи отправилась в Соликамск искать проводника до этой реки. Припоминаю: красивейшие места. Крутые обрывы или участки низменного берега – там просто волшебные пейзажи, заслуживающие кисти лучшего художника. Нас бы устроил укромный мелководный затон в полудюжине вёрст от Камы.
– Там башкирские земли, – рассказал нам человек осведомлённый. – По договору с царём эта земля принадлежит им в обмен на службу в немирное время. Чужаков они не привечают, кроме купцов. Их пытались теснить острогами, слободами или храмы христианские возводить, так восставали те башкиры, да так сильно, что приходилось опять на уступки им идти.
Понятно, что без подготовки в подобные места соваться не следует. Поэтому выбор пал на окрестности города Мурома, что стоит на Оке. Поговаривают, будто на левом берегу там имеются просторные заводи, которые с реки не на виду. Речь ведь идёт о скрытном накоплении большого количества транспортных средств перед планируемой переброской войск к Азову.
Пока дошли от Соликамска до Мурома, сообразили, что собирать флотилию на Белой было бы чересчур далеко от места планируемых событий. Ни к чему будет эта лишняя тысяча вёрст. А потом нам с Софи пришлось серьёзно заняться комплектованием нового лодочного двора, предназначенного для зимнего хранения плавсредств и их поправления. Такие намерения мы декларировали у городского руководства, заодно показав и грамотку от царевны Софьи. Проблем не возникло.

Глава 12. Азов

«Как во славном во городе во Муроме, как во том-то селе-то Карачарове», – так начиналась сказка об Илье Муромце, которую я читал в детстве. Нынче, в конце тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года Карачарово никакое не село. В этой деревеньке, раскинувшейся на противоположной от Мурома стороне Оки нет и десятка домов. И нет церкви.
Вместо Ильи здесь поселился Степан – плотник, когда-то показавший нам с Софи, где в сосновом бревне расположена ядрень. Прижился он на корабельном дворе и сделался авторитетом в вопросах строения наших плоскодонок. Прибыл с командой плотников сюда, к протоке, отделённой островом от Оки, для устроения на зимовку флотилии, предназначенной к перевозке потешного войска в низовья Дона.
Как и говаривал кто-то из вождей двадцатого века, кадры решают всё. Оттого-то Софи так и ценит людей инициативных и распорядительных, прощая им алчность и иные прегрешения. Исключительно потому, что справляются они с самой сложной работой – организационной.
Убедившись, что дела тут налаживаются, мы направились в Москву-реку и приток её Яузу, где пристали к берегу у Кукуя. На месте деревянного домишка, в котором когда-то оставили Лизавету, теперь высилось кирпичное строение, где было далеко не тесно и уже проживала миссис Корн с дочерью Кэти. Наша младшенькая сильно выросла, хотя маменька по-прежнему молода и красива. Она изредка устраивает приёмы, на которых бывает даже государь.
А Софи наезжает в Преображенское, где частенько проходят совещания насчёт того, как брать Азов, и, главное, что потом с ним делать. В потешные за последнее время поступило много людей, среди которых имеются и военачальники с боевым опытом, в том числе и с прошлогодней кампании.
– Из Оки рекой Упа имеется путь к Туле, – докладывает Фёкла Рубанкина результаты проведённого осмотра местности. – Потом по реке Шат есть ход в Иваново озеро, откуда и берёт своё начало Дон. Летом и Шат, и Дон – мелководные канавы, где и воробью по колено. Но наши баржи пройдут, если разгрузить их и тащить лямкой. Берега плотные, человек не увязнет. Не больше десятка вёрст посуху, а дальше уже водой.
– Мы весной выходим, когда вода стоит высоко, – отмечает один из преображенцев.
– Чем выше вода, тем меньше переть пешкодралом, – высовываюсь я. – Но промывочное судно и тележки для устроения волока будут при нас. Брусья дорожные тоже наготовлены, их доставят на место прямо к началу операции. Хочу обратить внимание присутствующих на стратегическую важность сохранения лесов в месте этого перехода. Именно деревья и кусты держат воду, питающую столь скудные водоёмы. Объявил бы ты, герр Питер те места природным заповедником и стражу приставил.
Пётр сделал пометку на листе бумаги и сменил тему: настал черёд обсуждения привлечения к делу войска Донского, без участия которого этот номер не пройдёт.

* * *

Поход начался уже после того, как Василий Голицын двинул армию к Перекопу. Три десятка барж, следуя каждая со своей скоростью, поднялись вверх по Яузе и приняли по плутонгу преображенцев – по четыре капральства из одиннадцати человек каждое. Да, возможности транспорта продиктовали структуру подразделений. К счастью, сорок четыре человека с амуницией весят всего четыре с половиной тонны, поэтому вместимости плоскодонок хватило и на припасы, котлы и иное воинское имущество. Недаром зимой проходили тренировки по погрузке-выгрузке, после которых судно, служившее наглядным пособием, встало в ремонт.
По нынешним временам посудинки, бегущие по восемь километров в час против течения – просто ураган. И бегут они весь световой день. Река Шат, как и ожидали, оказалась проходима даже при осадке в полный аршин, как и подпитанные талой водой верховья Дона. Едва русло достаточно расширилось, весь караван собрали в кучу и связали буксирными концами последовательно, чтобы подтянуть отстающих и придержать самых быстрых – разблюдовку по скоростям мы провели ещё в Оке.
Так и гнали, переключив редукторы на повышенные обороты гребных колёс и не жалея горючего: на этом этапе была важна стремительность, положенная в залог внезапности. Если противник и присматривает за делами в России, то для него мы пока за многие сотни вёрст. В то время как мы вовсе не там, а уже тут. Наша скорость выше, чем среднесуточная даже для конницы.
Донцы встретили нас в условленном месте и провели караван узким ериком в обход сторожевых постов, расположенных по обеим сторонам основного русла. К пристани Азова мы прибыли среди бела дня. Баржа за баржей причаливали носом к берегу, и с каждой прямо к распахнутым воротам крепости устремлялись цепочки солдат в зелёных мундирах.
Две баржи с воды лупили по этим самым воротам из трёхдюймовок бомбическими снарядами, мешая страже их закрыть. Но едва в прицелах замаячили набежавшие преображенцы, огонь прекратили и обратили взоры на турецкие корабли, стоящие у берега ниже по течению. Активность на них была еле заметна: мы свалились неприятелю как снег на голову.
Правее крепости появились конные – кажется, это казаки подоспели. Ну да у каждого своё дело. Мы прошли картечью по палубам двух турецких кораблей, почти не нанеся неприятелю урона. Похоже, экипажи в основном на берегу. Так что ведро нефти, факел – и скорее в сторонку.
Как дрались внутри крепости и как проходил грабёж, мы с реки не видели. Наше дело – извоз и поддержание в исправности матчасти. Плавсредства отошли от берега и встали на якоря под защитой обеих канонерских барж.

* * *

Интересно, как Пётр распорядится победой? В этих краях обитают конные народы – калмыки и ногайцы. Рядом земли донских казаков. По морю сюда ходят турки, да ещё и крымские татары, известные своими стремительными набегами, тоже под боком. Беспокойные тут места.
Артиллерии у наших – две лёгких четырёхорудийных батареи, да ещё что-то захватили вместе с крепостью. С потешными – целая баржа специалистов от Пушкарского приказа. Есть тут для них дело.
В принципе, крепость мы приобрели неплохую. Оборонять её можно, при условии подвоза провизии и боеприпасов. Оборона – дело военных, а Софье как раз и предстоит обеспечить этот самый подвоз. Регулярное сообщение – по маршруту Тула – Азов. Вторая перспективная линия – Смоленск – Очаков. В позапрошлом году его уже как бы взяли, да только в этом отчего-то снова в ту же сторону полки направили. Может, взяли не весь? Или не удержали? Нам ведь не докладывают решительно обо всём.
Из ворот крепости вышел сигнальщик из наших, его сразу видно по чёрному сукну пиджачной пары – такая вот сложилась у речников форма одежды. Пишет семафором: «Корн – к царю». Час от часу не легче. Потому что под такой фамилией тут только моя реципиентка.
Подошли к берегу, и Софи, сойдя на сушу, отправилась к воротам. На протяжении всего этого похода при ней неизменно состоят два добрых молодца, приставленных Фёдором Юрьевичем Ромодановским. Это ещё с момента погрузки на Яузе. А ещё она сама держит при себе двоих охотников из числа котласских зырян. Пришлось создавать собственное охранное подразделение, которое занимается очисткой важных для нас пространств от разбойников.
Сначала начали шалить в районе сухого волока, потом по Кельтме. Экипажам пришлось отстреливаться, а сторож перевоза мудро утёк и привёл подмогу. И это в северных краях, где относительно спокойно. В Поволжье пошаливают чаще. Так что мы с Софочкой теперь без охраны не ходим. Особенно на непростой донской земле.
– Здрав будь, герр Питер! И вам, господа командиры, моё почтение, – поздоровался я при виде руководителей похода, обступивших стол с картой.
– Заходи, Софья Джонатановна, – ухмыльнулся довольный лёгкой победой Пётр. – А ну-ка, раскинь нам на картах: что далее будет?
– Этого мне карты не покажут, – улыбнулась Софи, – ни географические, ни игральные. Ежели большое войско укрепится в низовьях Днепра и захватит Очаков, Крыму придёт карачун, в народе именуемый словом «кирдык». Татары тамошние не смогут делать набеги и зачахнут без добычи за своим Перекопом. Останется просто подождать, зорко поглядывая на их попытки пройти на Русь грабительским походом.
– Лодки свои мне оставь вместе с шарманщиками и капитанами, – приказал царь. – Речную стражу учиню по рекам здешним низовым. А то пока от крепостицы до места, где появились конные, отряд, направленный впереймы, доберётся, тех татар уже и след простыл. Лови их потом по всему Дикому полю.
– Да, герр Питер, – смиренно потупила очи Софочка.
– А что взамен потребуешь?
– Разрешения ходить по реке Чусовой и далее за неё.
– Так тебе же царевна позволила!
– Фёдор Юрьевич, – кивнул я на Ромодановского, – предупредил, что иноземцам этот путь заказан.
Взгляд, который Пётр направил на будущего князя-кесаря, не предвещал тому радостей в ближайшее время.
– Ты мне скажи, во сколько это казне обойдётся? – направил государь мысли моей реципиентки в нужное русло.
– Твоя казна, тебе и решать. Ты же с меня податей не берёшь, вот и получи ответ за доброе к бедной иноземке отношение. И в придачу четыре тридцатидвухфунтовки, французами отлитые. Знатные, скажу тебе, орудия для береговой батареи. А только людей своих я через год обратно потребую, а ты пообещай отпустить. Они у меня чистое золото. Так что пускай твои людишки дело шарманное переймут и судоводительскому труду обучатся.
– То есть работники тебе дороже денег? – воскликнул кто-то из казачьей старшины.
– Золото заработать можно, украсть, отобрать, наконец. А каждого человека и выучить требуется, и к делу приставить так, чтобы оно ему радость приносило. Так что не в деньгах счастье, атаман, а в их количестве, – поспешил я разрядить обстановку шуточкой из своего времени.
Шутка не сработала – присутствующие подзависли. Только Пётр хохотнул и вернул разговор в деловое русло:
– Рельсы твои деревянные где? Знаю, что напилила.
– Сложены на Оке у впадения в неё Угры.
– Нагадала-таки по своим картам, – хмыкнул государь, отыскав нужное место. – Продай их мне вместе с тележками, что в Туле остались. Станем строить волок для грузов мимо Днепровских порогов.
Дальше царь принялся раздавать распоряжения, адресуясь уже к людям значительным и облечённым нешуточной властью; мысль о том, чтобы взять Крым в клещи буквально сквозила в каждом его указании. Мне вообще-то по фигу, любит он царевну или не любит, потому что действует сейчас явно очень взвешенно с политической точки зрения, то есть примерно в том ключе, который, как мне кажется, я уловил в телодвижениях нынешнего канцлера Василия Голицына. Туркам-то снова тревожно из-за угрозы Крыму, да ещё и самому Крыму становится тошненько. В то время как по здешним малым рекам встают городки, при которых устраиваются землепашцы.
Одно только сомнение меня гложет – крепостное право. Если отбросить второстепенные факторы, то оно закреплено в Соборном уложении, принятом при хвалёном Алексее Михайловиче, тем, что срок сыска и возврата беглых крестьян стал неограниченным. То есть даже пресловутое «с Дона выдачи нет» нынче официально не работает. Отсюда вопрос: откуда во вновь осваиваемых землях появятся землепашцы?
Так-то, по ныне устоявшемуся обычаю, их пригонит новый землевладелец – дворянин, которому царь пожалует надел за службу. Или в уплату за службу. Но тут же рядом обитают казаки, которые в большинстве своём беглые, несогласные возвращаться к барину, вооружённые и организованные. С другой стороны, слыхивал я, будто отслужившие солдатчину в крепостные не возвращались. Да и, бывало, те же крестьяне, добровольно вступившие в ополчение, тоже освобождались из крепости.
Как же всё сложно! С одной стороны, против освобождения крепостных будут очень сильно и деятельно возражать практически все военачальники и чиновники, они же с этого и кормятся. С другой, этот вид принуждения заметно тормозит и освоение территорий, и развитие производств. Недаром Демидов пригонял на Урал целые деревни с Черниговщины, заставляя бывших земледельцев становиться рабочими. Крепостными рабочими. Превосходная заявка на сохранение промышленного отставания в течение не менее чем века. Да и растопка для разжигания бунтов на почве местных злоупотреблений просто отменная.
Эти мыслишки мы и гоняли с Софи в наших одних на двоих мозгах, сидя в сторонке и слушая, как большие дяди занимаются перспективным планированием по пожинанию плодов стремительной победы. Как говорится, у них своя свадьба, а у нас – своя. Линию Смоленск – Очаков у нас только что оттяпали вместе с приготовленными для волока лиственничными рельсами. Нужно не зевнуть с маршрутом Тула – Азов.

Глава 13. Бойцы

Так уж вышло, что взятие Азова заняло немного времени. Ещё даже май месяц не закончился, а дело сделано. С верховьев Дона подоспел «Пескарь», ведомый лично знакомой с государем Фёклой. Её задача – осмотреть и тщательно положить на карту Северский Донец. Для меня это перспективное место добычи коксующегося угля – будущий Донецкий угольный бассейн.
Сами же мы поспешно направили нос нашего «Леща» на север, торопясь освоить реку Чусовую с её пресловутыми бойцами. Вверх по Дону прошли без приключений, а вот в месте перехода в Шат задержались. Уровень воды заметно понизился, отчего уже в русле Дона сделалось мелко. Зато плотники из Мурома, пришедшие на водопромывочной барже, укладывали рельсы и шпалы, которые мы спервоначалу до места не довезли, потому что в тот момент была открыта «мокрая» дорога.
Эта баржа слегка углубила русло Шата до Иванова озера, а уж от него как раз сейчас заканчивали прокладывать несколько вёрст сухого волока к тому участку Дона, где оставалось достаточно глубины – немного глубже, чем по колено. Пришлось подождать полтора дня, пока завершили строительство, а потом нас весело и непринуждённо перекатили на тележках обратно в бассейн Оки. Так вот и вышло, что не досталось государю ни лиственничных рельсов, ни тележек. Без них, используемых на этом перевозе, Азов окажется отрезанным от снабжения по реке. Надеюсь, это обстоятельство извинит мою неисполнительность.
Из Оки в Волгу, из Волги в Каму, вверх по течению мимо устья реки Белой – и вот она, Чусовая. Длинное вышло путешествие, позволяющее сполна оценить обширность просторов и протяжённость путей, по ним ведущих. Поначалу дорога была приятной: плавное течение, широкая гладь воды, да и погода летняя радовала теплом – у нас уже июнь за середину перевалил.
Прошли немного и добрались до населённого пункта – деревянной крепостицы с башнями по углам, из-за стен которой видна маковка деревянной церкви. Пристали к берегу, чем привлекли к себе внимание местных жителей. Стража подошла без враждебности, но с расспросами: кто такие, куда направляемся? Препятствий чинить или мзды испрашивать даже не подумали, визит сюда получился кратким и бесцельным.
Зато вскорости достигли мы ещё одного городка, очень похожего на предыдущий. Тут даже с берега нам помахали, приглашая пристать. Называется это поселение Верхнечусовские Городки и живёт здесь – ни за что не угадаете! – Строганов. Не прямо сейчас живёт, а вообще, в принципе. В настоящий момент он находится в Москве, где тоже имеет дом. А тут у него сидит приказчик и ведает делами. Дел этих много, поскольку все земли окрест принадлежат всё тому же Григорию Дмитриевичу, причём вместе с тремя десятками деревень. Маленькая такая страна в полной личной собственности. Предыдущий встреченный нами городок тоже принадлежит всё тому же Строганову и называется Нижнечусовским.
– Проводника, говоришь, вверх по Чусовой? – со смешинкой во взоре посмотрел на нас с Софи приказчик. – А у меня насчёт тебя от хозяина наказ: иначе как с сопровождением из двух десятков оружных дальше не пущать. Это по Волге или Каме ты на своей лодке ни для кого не доступна, а тут, в верховьях на перекатах да в извилинах лихие люди обязательно поинтересуются, что везёшь да сколь оно стоит. И башкиры немирные могут повстречаться, и киргиз-кайсаки. Да и беглые, что в разбойничьи ватаги сбились. Так вот, оружные людишки есть у меня, но в лодчонку твою они в нужном количестве не поместятся. И следом не угонятся. Могли бы верхом по берегу ехать, когда бы везде выход к воде имелся удобный.
– Да что ты говоришь, Ерофей! Башкиры могут шалить на Чусовой? Они же на реке Белой живут, а она отсюда далеко.
– Отсюда – да, неблизко. А верховья её от верховьев Чусовой не так уж далеко. Там же старая Казанско-Уральская дорога проходит в Сибирь, но это уже по Уфе-реке.
– То есть через башкирские земли?
– Через них. Сам-то я в тех местах не бывал, то есть на той реке, а ты, как я понял, путь по рекам ищешь за Урал. Так есть он как раз из Чусовой. Вёрст семь по ровному месту волока до речки Решётки, а уж из неё в Исеть. Отсюда это далече, через перекаты да мимо бойцов. А уж когда до спокойных мест доберёшься, так туда башкиры и наезжают. Иногда торгуют, но случается, что и озоруют.
– А Казанско-Уральская дорога как раз там и идёт?
– Нет. Где-то не шибко далеко, но не в точности там. Сам не бывал, а нынешние планы земель не всегда верны. Да и нет их у меня.
Вот такой душевный разговор получился с человеком, информированным о наших намерениях. Такое впечатление, будто Строганов подыгрывает стремлению Софи пробраться как можно дальше на восток, но каким путём её направить, пока и сам не понял.
– Давай-ка, милая боярышня, я тебе здесь поближе покажу, какова Чусовая в среднем течении. Тут недалече есть Койва-река. Те же бойцы на ней да те же перекаты. Зато сухой путь вдоль проложен, верхами проехать можно запросто. Деревушки стоят по берегу, а с них всё хорошо видать.
– Дорога? Куда дорога?
– До реки Туры, по коей аж до Тюмени можно доплыть.
Мы с хозяйкой «пошептались» мысленно, да и согласились. Тем более что в уплату за оказываемую любезность Ерофей попросил наладить сообщение между Соликамском и Верхнечусовскими Городками. Рано или поздно придётся и короткие линии осваивать, так уж лучше здесь начинать, где нам рады.
Уже на другой день выступили. Наш экипаж всё тот же: стажёры-мотористы Василий и Дмитрий – великовозрастные школяры из Архангельска, два охотника из Котласа – личная охрана, так сказать, и два молодца от Ромодановского. Признаться, на лодке подобной компании тесновато. Зато по берегу пара десятков конных идут северным левым берегом, переходя вброд мелкие притоки.
Вскоре увидел я и знакомое место. Нет, ни моста через Чусовую здесь ещё нет, ни вообще человеческого жилья, но характерный рельеф никуда не делся. Гора с крутыми лысыми склонами и «чубчиком» на макушке. А потом через долину снова гора, вся лесистая, однако с торчащим сбоку каменистым зубом, на который я в детстве не раз забирался, чтобы считать вагоны проходящих внизу поездов. Гостил тут у бабушек, их дома располагались неподалёку.
Потом прошли скалу Гребешок и Пещеру Ермака, которая представляет собой уютный каменный грот, из которого вглубь ведёт лаз неизвестной мне протяжённости. А вскоре и до устья Койвы дошли. Здесь на руках вынесли лодку на берег и установили на бревенчатые подкладки. Сторожить её остались мотористы и полдюжины мужиков-охранников.
Остальные же двинулись в путь верхом. Поначалу вдоль реки по долине, но потом отвернули вправо по следам телег. Вверх, вниз, вброд и так далее среди сплошного леса. Броды эти мелкие, с галечным дном по ручьям, несущим воду во всё ту же Койву. Через час справа показалась и сама река. Сонька долго придирчиво изучала в зрительную трубочку перекат с торчащим из воды камнем, а потом передала прибор интересующимся парням из числа охранников и пригорюнилась: нашим плоскодонкам здесь не пройти.
Тем не менее экскурсию мы продолжили и к вечеру добрались до деревушки из трёх домиков, где и переночевали под крышей, с плотной перекусью за малую денежку. Софи заплатила за всю группу, да так щедро, что для нас овечку закололи. Река Койва в этом месте была умеренно быстрой, но в целом проходимой и неопасной.
Весь следующий день мы так же ехали лесом вверх, вниз, вброд и только на ночлег выбрались к реке. Тут, у впадения в Койву речки Бисер стояли манси, которых наши проводники назвали вогулами. Ничуть не воинственные и вполне приветливые люди, высоко оценившие горсть стальных наконечников для стрел. Угостили рыбой – свежей, не костлявой и отлично приготовленной. Софи купила у них берестяной туесок кедровых орешков прошлогоднего сбора. В этом месте сделали днёвку, чтобы выставить часы по полуденному солнышку, а ночью определили долготу места.
На другой день опять ближе к вечеру выехали к Туре – спокойной реке, протекающей среди низменных берегов. Как раз такой, на какой нашим баржам одно сплошное раздолье.
«Ну и расчет был поначалу на равнинные реки, – мысленно согласился я с мнением Софи. – По горным-то одни экстремалы сплавляются сверху вниз. А прошли мы около сотни вёрст по не самым крутым буеракам».
«Сдается мне, что Строганов своих людей нарочно настропалил показать самое удобное для него место. Заметил ведь ты, что дорога пусть и не шибко наезженная, но ни по болотам не проходит, ни через кручи не ведёт», – подтвердила моя реципиентка.
– Тут иногда металл везут с казённых заводов, – подтвердил нашу догадку старшой. – А иной раз другими дорогами: через Камень-от много ходов. Тута оно, конечно, посуху прямее, опять жа Григорию Митричу способнее, потому как или по его земле путь идёт, или, если чего не хватит, он себе у царевны выпросит. А ты, сказывают, горазда деревянные настилы ладить. Чай, сойдётесь в цене, да и с божьей помощью выстроишь брусовку.
Вот так наша догадка и подтвердилась: Строганов желает иметь здесь переход в сибирские реки.
– А ты, дядя, тут десятник или сотник? – попытался я уточнить статус нашего главного провожатого.
– Сотником считай.
– Так вот, господин сотник. Пришлю я сюда девицу Люси, чтобы она эту дорогу измерила вдоль, поперёк и в вертикальной плоскости. А ты уж похлопочи, чтобы её не обидели. Трудов тут на целое лето, а может, и не на одно. Мои умельцы нынче в мае семь вёрст проложили по равнине, так для этого материал всю зиму заготавливали. Тут же горы, хоть и невеликие, и камни в грунте встречаются. Опять же, просеку нужно не дуриком вести. Короче, озадачил ты меня крепко. Сотня вёрст – это тебе не пуп царапать.
– Весёлая ты девка, Софья. Мои удальцы уже на кулаках решают, кому тебя в седло подсаживать. И кашу варишь вкусную. Перебирайся к нам на постоянное жительство.
– Спасибо на добром слове. А только мне на роду написано не на одном месте жить, а в пути, – попытался я как можно вежливее отклонить предложение.

* * *

На обратном пути Софи занималась перспективным планированием. Уже стало очевидным, что для маршрутов по Волге, Каме и Оке нужно строить крупные суда с винтовым движителем. На папином флейте наш шестидюймовый мотор, разогнанный на полную мощность, позволил развить скорость в пять с половиной узлов, что лишь чуть больше десяти километров в час. Против течения великих рек маловато будет. Так что размер придётся наращивать поэтапно.
Первый шаг – тридцатитонной вместительности корпус длиной двадцать четыре и шириной три метра. С острым носом, потому что начинается борьба за скорость и экономичность в пику проходимости, лёгкости и простоте, на которые было поставлено спервоначалу. Собственно, дебют уже состоялся и прошёл успешно.
Что же касается конно-брусовой дороги, то на стокилометровой дистанции крайне желателен локомотив. Так вот! Конструкцию паровоза я представляю себе крайне поверхностно, а там не всё так просто, как может показаться непосвящённому наблюдателю. Это достаточно серьёзная конструкция. Привод же на колёса от наших калильных двигателей вообще затруднителен из-за необходимости при трогании состава с места преодолеть трение покоя, передавая усилие тоже за счёт трения в муфте сцепления.
Это не так страшно, когда раскручиваешь винты или колёса в жидкой среде, но для локомотива или автомобиля очень трудно. Новички-водители часто «глохнут», имея двигатель, которому легко «добавить оборотов», и переключаемую на ходу коробку скоростей. Нас крепко выручает то, что движители судов испытывают малое сопротивление до тех пор, пока не раскрутятся как следует: вода – податливая среда. Так что нам проще сделать самолёт, чем трактор. С точки зрения моториста, конечно.
Следующей проблемой снова являются кадры. На этот раз кадры руководящие. Нам трижды повезло: с Иваном, с дядей Силой и с плотником Степаном. Нынче на переходе в Дон ещё и старшой плотницкой артели Микула, тот, что командовал ещё постройкой первого сухого волока, зарекомендовал себя человеком инициативным и предусмотрительным. Каждый такой кадр словно жемчужина. Хм! А ведь все они поморы, то есть люди из краёв, где отродясь не бывало крепостного права. Интересный, однако, признак.
Следующим номером обязательной программы оказываются суда класса «река – море». Это на случай успешного взятия Очакова, ведь его придётся снабжать через Днепр. Остаётся уповать, что дорогу по берегу в обход Днепровских порогов силы основного ядра русской армии построят. И сумеют оборонить.
Кроме этого нельзя забывать о пути по реке Белой или какой-то другой водной артерии в составе Казанско-Уральской дороги. Потому что стокилометровый переезд через сушу, «рекомендованный» Строгановым, в наших масштабах – настоящая стройка века. И вопрос даже не в деньгах, которых мы за навигацию прошлого года заработали много. В квалифицированных кадрах загвоздка. Чтобы полноценно обучить человека, его нужно готовить лет с семи-восьми и до тринадцати-четырнадцати. Этот процесс здесь только в самом начале.

Глава 14. Организационно-политическая

Из Верхнечусовских Городков мы отправились в Муром, по дороге завернув в Казань, где удачно определили координаты (погода порадовала ясным небом) и пообщались с людьми в окрестностях пристани.
Народ, как всегда, нам встретился разный, однако когда за плечами маячат два молодца в преображенских мундирах – люди от Ромодановского – и поблизости наблюдается пара вооружённых мушкетами лиц, одетых по-русски, но с восточным разрезом глаз, это снимает многие вопросы, связанные с ношением девицей мужского платья и шпаги. Тем более что мы никому ничем не мешали.
Да, здесь очень много мусульман, что наложило отпечаток и на стиль одежды – чувствуется налёт восточности. Да и женщин вблизи причалов нам как-то не удалось приметить.
По случаю прибытия представились воеводе, что ни к каким последствиям не привело. Мы здесь никому не интересны со своей маленькой лодкой и без намерения торговать.
В Нижнем Новгороде нас мигом запрягли тащить вверх по Оке барку, гружённую всякой всячиной, как раз до Москвы. Тутошние купцы отлично знакомы с баржей Фёклы, не раз здесь побывавшей. Поэтому, увидев гребные колёса, сразу смекнули, что это не иначе как буксир, потому что лодка маловата для того, чтобы её можно было серьёзно нагрузить. А про буксиры, работающие на Северной Двине и Сухоне, они уже слыхивали.
По пути завернули в Муром. У нас прямо тут на борту как раз завершились работы по чертежам двадцатичетырёхтонной баржи, которая после окончания проектирования оказалась стотонной: мы удвоили не только длину, но и ширину, а осадку утроили. Теоретически это могло дать грузоподъёмность в сто сорок четыре тонны, но пришлось немного усилить конструкцию, предусмотреть места для пассажиров и улучшить условия обитания экипажа.
Старший по Карачаровскому лодочному двору Степан эскизы рассмотрел, поспрашивал о некоторых не вполне понятных моментах и заверил, что справится. Мы приняли на борт десяток бочек скипидара местной выгонки и прошлись по производственным помещениям.
Вот тут-то и ждала меня неожиданность. О том, что брёвна распиливают одной горизонтально расположенной пилой, прогоняя хлыст столько раз, сколько требуется пропилов, я и раньше знал, но тут обратил внимание на привод. Полотно двигал шток, торчащий из цилиндра, просто и прямо туда-сюда, без каких либо хитростей с переводом вращательного движения в возвратно-поступательное.
То есть передо мной была паровая машина Уатта, в которой пар попеременно поступал то с одной стороны поршня, то с другой. А это не только правильно устроенные клапана, привод которых отчётливо просматривался, но и паровой котёл, которого здесь и в упор не видно. Потому что вместо него пристроен шестидюймовый калильный двигатель, второй цилиндр которого выполняет функцию ресивера, то есть как бы и есть котёл.
Как-то давненько я не интересовался трудами наших с Софи Кулибиных, а они механическую энергию вращения маховика додумались истратить на сжатие смеси газообразных продуктов сгорания и пара, приводя в действие двигатель, имеющий куда лучшие динамические характеристики. А подачей топлива управляют от манометра. Автоматика, конечно, убогая, лишенная элемента сравнения, но в узких пределах изменения нагрузок с задачей справляется, чему способствует инерционность системы в целом.
Следующим «открытием» для меня стал рейсмусный станок. Надо же, и сюда сделали, привезли, смонтировали и даже запустили.
– Где взяли высушенный лес? – спросил я старшого.
– Так в Муроме был, у тамошних плотников, – разулыбался Степан. – Мы его по брёвнышку принимали, каждый хлыст обмеряя и взвешивая, чтобы плотность древесины была та, какую ещё в Архангельске требовали.
Тот факт, что тутошний руководитель умеет распоряжаться, это славно, но он ещё и в деле кумекает. Софи оставила на этой верфи несколько инструктивных писем, рассчитывая, что идущие мимо суда заглянут за ними, поскольку на флагштоке, видном с Оки, вывешен соответствующий сигнал. При отсутствии надёжных средств коммуникации, притом что корреспонденты часто находятся в движении, приходится прибегать к старинным методам связи – медленным, даже затяжным, требующим тщательного планирования.
Письма о том, что требуется судно класса «река – море», придётся отправить из Москвы, пользуясь положением фрейлины, царевна наверняка поможет. А в Котлас понадобится ехать самим. Там у нас нынче происходит самое активное развитие моторостроения и металлообработки.

* * *

– Батюшка наш Алексей Михайлович очень любил это место, – произнесла царевна, обращаясь к Петру. – Я часто здесь бываю, когда дела не призывают меня на Москву. Тут как-то легче дышится и мыслям делается просторней. Прошу тебя, братец, позволь мне сдать тебе государственные дела и жить в Коломенском.
Слушая эти речи, Пётр прямо на глазах мрачнел. Мне делалось тревожно при воспоминаниях о вспышках гнева этого человека, которые не раз отмечались в посвящённых ему произведениях. Государь был горазд наломать дров, когда оказывался в раздражении.
Сейчас он обвёл окружающих пылающим взором, встретился глазами с Лизой и чуточку охолонул.
– Нехорошо так, сестрица. Неладно дела государственные бросать, не завершив начатое, – произнёс он напряжённым голосом, выдающим происходящую в его душе внутреннюю борьбу. – Дворец сей Коломенский пусть и впредь будет тебе местом отдохновения, но трудов своих по устроению земли русской не прекращай. Мне не каждый раз можно на Москве быть: дела зовут во многие места. Кого ещё я за себя оставлю? Посему трудись самодержицей, раз уж назвалась ею.
Внешне вспышку царь сдержал, но внутри у него бушевала буря. Не любит он Софью Алексеевну. Груз накопившихся обид продолжает подрывать его доверие к сестре. Но, с другой стороны, сам он одержал впечатляющую победу, захватив и отстояв Азов. Турки не так уж сильно навалились на отбитую у них крепость в устье Дона, потому что были заняты под Очаковым. Опять же, пороховое зелье и иной припас ему и казакам доставлялись исправно хлопотами той самой царевны. Очевидные факты и обуревающие душу эмоции вступили в противоречие. Не стоит забывать: государю всего семнадцать.
Разговор этот происходит в Коломенском. Царевна при всех своих шести фрейлинах и царь с ближниками-преображенцами, среди которых и зрелый муж Фёдор Юрьевич Ромодановский, и юнец Михаил Матюшкин. Меншикова я тоже теперь уверенно опознаю, и он здесь. Такое впечатление, будто Пётр примчался требовать передачи ему всей полноты власти, поскольку нагрянул внезапно да с сильной дружиной преданных ему людей. Но не успел начать задуманного – царевна встретила его поклоном и сама предложила брату взяться за гуж державной телеги. А он, понюхавший пороха в осаждённой крепости, теперь уже стреляный воробей, его на мякине не проведёшь.
– Фрейлина Корн, фрейлина Уокер! – повернулся государь в сторону стайки девушек, одетых в богато расшитые сарафаны. – Завтра приеду в картишки перекинуться.
Мы поклонились в знак согласия.
– Поздорову оставаться, сестрица. – Пётр поднёс ладонь к треуголке и, резко повернувшись, вышел. Кажется, его внутренне трясло.
– Фрейлина Корн, фрейлина Уокер! Принесите карты в мой кабинет. Остальных я не задерживаю. – И шпионов от своей родни по матери, и соглядатаев от Нарышкиных «ненаследная принцесса» устранила от дальнейшего общения.
Похоже, после того как Пётр отличился на поле брани, вопрос о том, кто в доме главный, перестал беспокоить хоть бояр, хоть иных служилых людей. Конечно, царь. Но никаких перестановок в верхах не произошло, как это всегда случается при смене власти. Общественность между тем ожидает возвышения Нарышкиных и изгнания с руководящих постов Милославских. Поэтому прямо сейчас необходимо подготовить шаги к тому, чтобы грядущие перетасовки не оказали негативного воздействия на с таким трудом наладившееся хрупкое равновесие в отношениях между братом и сестрой.
Вот для чего обеим сторонам срочно потребовалась фрейлина Уокер, через которую и ведутся переговоры на столь щекотливые темы. Лизе как-то удаётся смягчать резкости Петра – мы с Софи только что видели, как буквально один взгляд её лукавых глаз заставил государя сдержаться. Фрейлина же Корн служит исключительно для отвода глаз из-за своей общеизвестной тяги к картам.

* * *

Четвертинка глобуса, старательно разрисованная прилежной Лизой, занимает специальный стол у стены кабинета самодержицы. Карта на ней, конечно, изобилует неточностями, но, в принципе, масштабы отражает правильно. Тем не менее занимает нас только участок от Балтики до Урала и от Баренцева моря до Чёрного.
Лиза с максимальной точностью наносит по снятым Софочкой координатам оба Чусовских городка, устье реки Койвы и маршрут планируемой к постройке дороги к Туре.
– Интересный вариант. – Вошедшая Софья одобрительно посматривает на труды Рисовальщицы, проводящей чётко выверенную линию на почти белом пятне. Почти белом потому, что раньше эти местности были изображены в других расположениях. – Как строить твои брусовки, мои мастера уже переняли, да только за колёсами для них дело стало. За ободьями железными, кои с двумя выступами по кромкам. Так что начинай делать, их много потребуется. Шутка ли, одной лошадью сотню пудов можно перевезти на пяти телегах разом!
И вот что, девица Софи! Ты с подарками казне не горячись и у братца моего на поводу не ведись. Те твои барки, кои он измыслил на оборонительной линии по Самаре-реке применить, всё лето его в Азове снабжали. Плату за перевоз я тебе пришлю, как только ясак с башкир возьму. Разорение твоё никому не надобно.
Ещё донесли мне, будто пушки твои, те, что поменьше и похуже, снасть корабельную знатно портят. А другие, что побольше да получше, кораблям не шибко большой урон наносят. А ну, объясни, что там твой мастер намудрил?
– Всё верно говоришь, твоё высочество. В снарядах отличие. Чтобы по снастям один раз выстрелить, трое опытных мастеров три дня книппель собирают. А ядро отлить – дело нехитрое, с этим и простые работники управляются, да куда как скорее, – поспешил объяснить я.
– В Азове-то и каменными ядрами палили, и вместо картечи галькой морской пушки заряжали. Оттого это, что железа у нас не в изобилии. И потому ты дорогу к Уральским казённым заводам мастерить собралась. А ну, говори: чего ещё затеяла?
– Так, твоё высочество, мне бы через тех башкир дорогу по реке Белой за Камень поискать. Да не решаюсь я без проводника.
– Не решается она! Скромница какая! – откровенно развеселилась царевна. – Да те башкиры давно уже мне служат. То есть теперь уже брату моему. Там и воевода сидит, и крепостицы стоят, чтобы тех же башкир от кыргыз-кайсаков оборонять, да от калмык, да от ногаев. И казаки яицкие за тем же по Яику-реке обитают. Так что дам я тебе проводника, знающего и речь, и обычаи, да и грамотку воеводе отправлю. А только мастера своего пушечного ко мне пришли.

* * *

В комнату, где мы с Рисовальщицей поджидали визита, Пётр вошёл без стука и сразу обнял Лизу, нимало не стесняясь Софи.
– Здравствуй, душа моя!
– Петруша, будь сдержанней! Ты ведь царь! – попыталась вырваться фрейлина Уокер. – Вот что о тебе подумает профессор Корн?
– Ах, профессор! – повернулся к нам с Сонькой увлёкшийся юноша. – Здравствуй. Ты ведь не станешь порицать меня за приязнь к подруге твоей?
– Дело житейское, – махнул я нашей с Софи рукой. – Тебя женить-то ещё не собираются?
– Матушка настаивает, – вздохнул Пётр. – Хочет Дуньку Лопухину мне сосватать. То есть сосватала уже, а я упираюсь.
– Напрасно ты так, Петруша, – вклинилась Лиза. – Я наследников для престола российского рожать не собираюсь.
– А это кто? – Царь по-хозяйски огладил живот Рисовальщицы. Под его рукой стала заметна чуть наметившаяся выпуклость.
– Вырастет, выучится и сам решит, – отрезала фрейлина Уокер. – Или сама, если родится девочка. А ты сделаешь вид, будто совсем ни при чём, что это мне на бастионе ветерком надуло. Так что там тебе нужно по картам погадать?
– А то, что без собственного флота Очаков нам не удержать.
– Так без флота он и не надобен, – улыбнулась Софи. – Устье Днепра в наших руках, как и все переправы через эту реку. Крымчакам тут ходу нет. Разве что турки их своими кораблями перевезут в междуречье Днепра и Южного Буга. Так о том пусть у ляхов голова болит, там же их земли.
– А Азов что? Тоже не надобен? – возмутился юный государь.
– Азов – это путь на Кубань, на Терек и в Тамань. В места, где много тепла, почвы плодородны, а с гор текут не пересыхающие летом реки, – ответил я. – Воевать их, конечно, придётся не сразу. Но, возможно, если немного подождать, тамошние жители сами под руку Москвы запросятся. Очень уж воинственные соседи вокруг. Сразу и не скажешь, как карта ляжет. Понимаешь, Пётр Алексеевич, если в царстве твоём порядок и покой, то люди сами к тебе потянутся. А уж тогда ты назначишь условия, на которых примешь их под руку свою. Торговаться всяко выгодней, чем воевать.

Глава 15. Семейно-техническая

К началу ноября Софи уже была в Архангельске. Ей нынче шестнадцать, то есть пришла и для неё пора побеспокоиться о витье собственного семейного гнезда: нынче с этим не особо сильно тянут. А шхуна «Энтони», где служит её избранник, ожидается именно в этом порту. Пока же вовсю строится «дом» – двенадцатитонная тупоносая баржа оборудуется для комфортного проживания ограниченного контингента. То есть маленького экипажа – из одной молодой семьи.
Одновременно с этим ещё одна точно такая же баржа готовится для перевозки подразделения охранников примерно из двух десятков человек. И, наконец, третья баржа приспосабливается для технического обеспечения дальнего похода по малоизученным местам: лебёдки, тележки, канаты – всё, что может понадобиться на необорудованном волоке.
Помещения для экипажа на всех трёх судах тоже просторней, чем на обычных транспортных посудинах, и прикрыты деревянной «бронёй». Не несущей, к сожалению. Да и не особенно прочной: четыре дюйма лиственницы не удержат даже трёхфунтового ядра. Но от пуль или картечи спасают. Как ни крути, пришла пора задуматься о создании речных кораблей, способных за себя постоять. Ведь поморы строят свои судёнышки из лиственницы. Впрочем, они и из сосны строят. Но лиственница лучше держит удар.

* * *

– Профессор! У меня есть кое-что новенькое, – подошёл ко мне наш мастер-пушкарь. – Я измерял скорость вылета ядра в зависимости от размера порохового заряда и наткнулся на одну странность. Начиная с некоторого соотношения масс снаряда и пороха эта скорость совершенно перестаёт возрастать. Хоть пороху добавь, хоть ядро легче сделай.
– А длину ствола ты менять не пробовал?
– Пробовал. Та же история, только чуть по-другому. Длиннее трёх метров ствол не нужен. В том смысле, что его удлинение к росту скорости снаряда не приводит. Хотя на малых калибрах и эти три метра лишние. Трёхдюймовке и полутора метров достаточно, а шестидюймовке – три в самый раз.
– Меньшие калибры пробовал?
– Конечно. Но тут не всё так однозначно. То есть тенденция прослеживается, но не столь явная. Двухдюймовке нужен ствол длиной метр сорок, а дюймовке – метр двадцать. Ну, приблизительно. Это если ядро хорошо подобрано по диаметру и пыж прилажен аккуратно.
– Чего это ты вдруг к сферическим снарядам вернулся? Ведь у тебя готов и опробован отличный набор хвостатых выстрелов с разными начинками. С картузами станиолевыми, с поясками уплотнительными.
– Что получается делать для своего учителя и его близких, того на всю Россию не наделаешь, – вздохнул наш Леонардо. – Мне ведь передали, что царевна желает видеть меня в числе работников её пушечного производства. Ну, я и подготовился немного, чтобы быть в теме по тутошним возможностям.
– А откуда взял столько орудий разных калибров? Не делал же ты их все без исключения!
– У дедушки Кристобаля на Ямайке в его гасиенде «Фили» чего только нет. Даже кулеврины времён разгрома Непобедимой армады.
– Ты им что, стволы отпиливал дюйм за дюймом? – удивился я.
– Нет. Заднюю часть ствола заглушал. А заряд воспламенял фитилём.
Вот и выяснилось, что наш пушечных дел мастер набрался опыта и даже провёл серьёзное исследование в интересующей его области. Исследование, результат которого оказался для меня неожиданным. Да я бы никогда не задумался ни о чём подобном! Как ни крути, недавние дети превратились в весьма знающих и вдумчивых специалистов.
– Тогда собирайся на Москву. Найди там на Кукуе нашу Рисовальщицу, она тебя царевне и представит. А мне покажи последние свои придумки. Знаю, что ты даром времени не терял.
– Двенадцатифунтовку на флейте мистера Корна тебе лучше самой увидеть, профессор. А я тут подумал об орудии, способном наилучшим образом защитить как раз самые популярные здесь плоскодонки. Пройдем на стрельбище?
– Пройдём.
Пушка, которую продемонстрировал Пушкарь, более всего походила на ружьё-переломку, только ствол её был установлен на вертлюге, а вместо приклада наличествовала рукоять. Нажатием на рычаг она вместе с казёнником откидывалась вниз, освобождая задний срез канала ствола, куда прямо на моих глазах был вставлен картонный цилиндр, увенчанный впереди полусферическим окончанием свинцового ядрышка диаметром ровнёхонько в один дюйм – два с половиной сантиметра. Сзади присутствовал стальной колпачок-затычка, в котором виднелся капсюль от наших револьверов.
Ствол закрыт, прицеливание, выстрел. Вся отдача досталась вертлюгу. А в мишени, составленной из набора двухдюймовых досок, чёткое отверстие.
– Масса ядра почти сто граммов. Скорость около пятисот метров в секунду. Четыре доски пробивает, пятую раскалывает или оставляет вмятину, – лаконично пояснил Пушкарь. – Это для свинцового снаряда. Для чугунного то же самое, просто отливать сложнее, зато боеприпас легче. Скорость вылета сохраняется, зато ядро твёрже, не плющится при ударе, разве что расколоться может – это когда как. С рук из этого орудия стрелять невозможно: и не удержишь без сошки, и отдача кого угодно с ног снесёт.
– Не один, небось, делал? – полюбопытствовала Софи.
– Со школярами. Всему их научил, – согласился Пушкарь.
– А сколько штук уже готово?
– Пятую заканчиваем.
– Без тебя доделают?
– Доделают.
– На том и остановимся, пока не испытаем их в настоящем деле. Очень уж много новизны в конструкции.
– Если калибр больше дюйма, – продолжил рассказывать Пушкарь, – то без чего-нибудь противооткатного от стрельбы поломки получаются. Ствол обязательно найдёт способ сломать лафет. Ну, в случае максимальной скорости вылета снаряда. То есть или массу ствола нужно наращивать, или массу станка, или задирать дуло кверху, чтобы отдача в землю уходила. Так что столь просто более мощные пушки не получаются. А с гидравлическим откатником у меня даже шестифунтовка не получилась: масло закипает, и всё – или рвёт, или клинит, или вытекает.
Вот и столкнулся один из моих учеников с убогостью современных материалов. Когда человек знает, как нужно сделать, но сделать-то и не из чего.
Провожая Пушкаря к причалу, я размышлял о том, что, по существу, изобретено снайперское по этим временам оружие. Траектория на дистанции в двести метров снижается всего на восемьдесят сантиметров. При стрельбе из положения лёжа с немудрёного станка… Хотя надо перетолочь тему с выращенными в стенах здешней школы умельцами.
Аналогичная «пушка» вдвое меньшего калибра, если мне не изменяет память, что-то вроде чего-то крупнокалиберного из моего времени, хотя и уступает современным мушкетам. Главное, её и в руках можно будет удержать, ведь масса пули и, соответственно, импульс отдачи при выстреле, уменьшатся в восемь раз. Испытания же проведём, вооружив этими новинками свою охранную бригаду. Заодно экспериментально установим, чему Пушкарь успел обучить помощничков своих. Это ведь уже местные мастера, русские. Начинающие, конечно, однако два класса нашей школы – это уже не пустое место, а начальное фундаментальное образование.

* * *

Приказчик Строганова принёс письмо от Григория Дмитриевича, в котором тот уведомлял, что драгоценнейшая Людмила Валентайновна Столярова благополучно прибыла в Верхнечусовские Городки, откуда в сопровождении приставленной к ней охраны, прислуги и работников направилась на реку Койву для землемерных изысканий. Надо же, всё именование нашей Люси переладил на русский манер!
Царевна отписала о том, что брат её августейший наотрез отказался жениться и отправился с посольством в Амстердам по приглашению тамошнего бургомистра. Фрейлину Уокер она отпустила с царём.
Из путешествия по Золотому кольцу России вернулась маменька наша Агата. А чего тянуть, пока памятники архитектуры состарятся и потребуют реконструкции? Вот и подсказал насчёт Костромы, Владимира, Ярославля и Суздаля, с трудом припомнив ещё и Ростов. Вроде как городов в этом кольце было больше, но я все их и раньше не знал, назвал те, которые наверняка в него входили.
Пришёл отец на своём флейте. Разумеется, мы с Софи сразу отправились изучать переделанную Пушкарём артиллерию судна. Над полуютом возвышалась настоящая орудийная башня – деревянная, защищающая от пуль и картечи. Широкая и приземистая, она вмещала в себя поворотный круг, на котором четырёхколёсная тележка, отбрасываемая при выстреле отдачей ствола, резко шла на подъём, отчего и тормозилась силой земного притяжения. Обратно её спускали на тормозах после заряжания.
Хвостатые снаряды, книппели, станиолевые картузы – всё это повышало и темп стрельбы, и её эффективность. Прицел с дальномером, полированный ствол и точная подгонка снаряда, в совокупности с системой мгновенного воспламенения заряда, повышали точность. Вот так, без особых революций, из обычной пушки конца семнадцатого века и была сделана убойных качеств 122-миллиметровка, настолько лёгкая в наведении по вертикали, что позволяла наводчику достаточно успешно компенсировать влияние качки на прицеливание и попадать в крупную цель аж за две мили.
– Шебекка за нами в Бискайском заливе увязалась, – с одобрительной улыбкой поведал папа. – Четыре выстрела, три попадания – и она отстала. А сами-то пираты так и не угодили в нас ни разу.
Начали поступать финансовые отчёты. Здешний-то, архангельский, Иван подал вскоре после завершения навигации на реке. Сравнимо с прошлым годом, то есть выручка почти та же, а расходов чуточку меньше. Следующий – с сухого волока, через который везут продукты растениеводства из Поволжья сюда, на севера. Ну и баржи, работающие на этом маршруте, там же «отдыхают» зимами, вытащенные на берег.
Юркие мелкосидящие двенадцатитонки, пробирающиеся сквозь мелководья питаемых болотами рек, сделали просто ураганную выручку – ни секунды простоя. Погрузка – дорога – выгрузка. Четыре перестрелки, одна рукопашная, охранные мероприятия усилены. Двое раненых с нашей стороны, один из которых скончался.
Из Котласа докладывают, что заказ царевны на железные колёса с ребордами выполнен в точном соответствии с объёмами поставленного казной чугуна. Заказ на полевые четырёхфунтовки к исполнению не принят в связи с недостатком материала. Просят подбросить из Европы решительно всего: кислоты, соды, селитры и любых металлов в неограниченных количествах, поскольку распределение стратегического сырья контролируется правительством. Пока затыкают дыры, покупая крицы у местных кузнецов, выплавляющих сыродутное железо для собственных нужд. Выручка от оказания транспортных услуг перевозками товаров по Сухоне, Югу и Вычегде – самая заметная статья поступлений.
Из Мурома пишут о значительных объёмах перевозок по Оке от Орла до Нижнего Новгорода. Причём Степан отметил интенсивные поставки хлеба из этого самого Орла в Москву, Владимир и Суздаль. С финансами тоже дела обстоят вполне прилично, результаты навигации положительные.
А вот с Донского волока слёзное письмо на трёх листах – как баржам, курсирующим до Азова, не хватало топлива, отчего заливали они в баки конденсат едкий из трав степных, да камышей, да ряски, как вниз по течению шли на вёслах да под парусами, экономя горючее на обратную дорогу, потому что нефти не хватало, а хвойных или иных добрых деревьев здесь нынче не в изобилии. Когда бы не споспешествование воеводы воронежского, доставившего нефть сухими путями, совсем было бы скорбно. Тот же воевода и места рубки лесов сосновых да еловых показал, и людишек в подмогу направил, после чего стали уверенно гнать скипидар, на котором баржи опять хорошо забегали.
Корма из казённых запасов выдавали исправно, так что с приварком из рыбы донской экипажи не голодали. Однако денег за перевоз плачено не было. Матчасть изношена, к чему прилагается список запчастей, потребных для поправления. Суда устроены на зимовку под стенами воронежской крепости на деревянных подпорках. Чистка днищ и подготовка их к смолению идёт полным ходом. Воронежский воевода продолжает исправно снабжать пропитанием. Жалованье экипажам выдано капитанами из средств судовой кассы.
Следующее послание – от Фёклы. Подробный план нижнего течения реки Северский Донец с пометками впадающих в него притоков и обнаруженных прибрежных поселений. Данные промера глубин фарватера, береговые ориентиры – всё по уму. Для одного полевого сезона работа проделана изрядная. Сама же Фёкла устроила свой «Пескарь» зимовать на берегу Клязьмы у дома на Кукуе, в котором и поселилась в ожидании распоряжений. Геодезистку Люси она отвезла в Чусовской Городок. Однако на днях к ней нагрянули царские рынды и доставили сундук денег. Сказали, что царевна велела. Так куда их девать?
«Вот и начала оформляться твоя империя, Софи, – подумал я для своей реципиентки. – Хочешь не хочешь, а управляй».
«Не то чтобы шибко хочу, но придётся».
«А романтическое путешествие по Белой?»
«Будет обязательно!» – мысленно топнула на меня ногой хозяйка и потянулась за следующим посланием.
Князь Голицын, тот, который Василий Васильевич, уведомлял, что планирует направить в котласскую школу группу детей боярских, грамоту и счёт знающих, для обучения наукам.
«Дворянчики мелкие, – прокомментировал я. – Такие же противные, как твой Рич в детские годы».
«Рич не спесивый был!» – внутренне вспыхнула Софи.
«Потому что вырос в провинции, где нос не перед кем задирать. А эти наверняка столичной закваски. Их можно образумить, только водя строем и заставляя за любое поперёшное слово до изнеможения подтягиваться на шкафу. Это не дети простолюдинов, которые с младых ногтей к чему-то припаханы».
– Шхуна «Энтони» входит в гавань, – доложила студентка, в свободное от учёбы время исполняющая обязанности сенной девки.
– Спасибо, Малаша! – радостно улыбнулась Софи. «Спи спокойно, дорогой товарищ, – обратилась она мысленно ко мне. – Разбужу, когда понадобишься». И выключила меня, словно тумблером щёлкнула.

Глава 16. Корапь

«Эй, внутренний голос! Куда запропал? А ну, вылезай!» – тормошила меня Софи.
«А? Чего? А ты хто? И что тебе надобно?» – решил я поприкалываться над моей реципиенткой, прикидываясь шлангом.
«Уф-ф, откликнулся! А я уже думала, что не докричусь до тебя», – не ведясь на подколку, обрадовалась Сонька, за что тут же была мною прощена. Признаться, я и не серчал на неё: чувства девушки, выходящей замуж, были бы для меня чуждыми. Правильно она сделала, что отключила лишнего наблюдателя.
«Ладно, не нервничай. Что стряслось?»
«Да корабль у нас не вытанцовывается».
«Какой корабль?»
«Река – море».
«Что? Уже построили?»
«Куда там построили! Даже по эскизам ничего не слипается. По всем расчётам выходит, что ходить он станет совсем худо».
«Где ходить? Зачем?»
«По морям и рекам ходить. Грузы и пассажиров возить. И от врагов отбиваться».
«Мелкосидящий мореходный корпус с коча срисовывается».
«Да срисовали уже. Только при доступных размерах в него ничего не лезет. Вернее, никак не упихивается даже необходимый минимум».
«Макеты уже делали?»
«Говорю же, на эскизах застопорились», – доложила хозяюшка и повернулась в сторону стола, заваленного листами бумаги.
Напомню, Софи на нынешний момент – один из самых продвинутых кораблестроителей мира, уважаемый даже генеральным сюрвейером Королевского флота Англии. Правда, с нуля она пока ничего, кроме речных барж, не строила. Тем не менее опыт переделки судов, созданных другими, у неё положительный.
Однако сейчас она явно на распутье. Попробую ей помочь.
«Профиль выбран правильный – такой, в случае если льдами затрёт, выдавит вверх, а не раздавит. Однако давай-ка станем урезать осетра. Начнём с избавления от мыслей насчёт грузопассажирскости. Создадим для пробы кораблик маневренного боя и патрулирования у своих берегов. Мангазейский-то ход почему закрыли? Потому что без собственного флота не могли контролировать иноземные суда. А теперь объясни мне, зачем ты сюда сорокавосьмифунтовку прилаживаешь? Ждёшь прихода линкоров?»
«В принципе, линкоры досюда могут добраться, однако в Двине им будет тесновато. Да и осадка у них великовата. А противофрегатный калибр у нас двенадцать фунтов, – хмыкнула Софи. – Уже легче».
«Теперь о подвижности под мотором. Мощность мы пока имеем ограниченную – такую, которая шестисоттонную „Агату“ разгоняет до пяти узлов, а двухсоттонный „Энтони“ – до девяти».
«До двенадцати», – заспорила Сонька.
«Это был предельный режим на неизношенном моторе, жрущем полную английскую бочку топлива в час, а я беру в расчёт усреднённый вариант. Тот, которым придётся маневрировать в реальном сражении. Но оставим пока вопрос скорости. Ты на свои шпангоуты посмотри. Масса болтов для их скрепления соизмерима с массой скрепляемой древесины. Совсем забыла про объёмный каркас в носу „Агаты“! А он, между прочим, уже который год безупречно служит, как и участки положенной накрест обшивки на днище и подводной части бортов. Наши баржи из такой „фанеры“ третий сезон отходили без единой претензии к жёсткости. И почему это вдруг мы единым махом обо всём забыли, капитан Корн?»
«Клейтон».
«Шо?! Уже?!»
Сонька только хмыкнула и сняла с деревянного колышка, вбитого в бревенчатую стену терема, ножницы. Те самые – два конца, два кольца, посередине гвоздик. Мы бы легко поставили такие на поток, когда бы не дефицит металла, изводимого почти на один только крепёж.
«Ты ж смотри, не забудь, что мачта будет только одна, – напомнил я своей реципиентке. – Толстая, как башня, с рубкой внутри. А сразу за ней – пристройка для подъёма и спуска шверта. А то на плоскодонке при непопутных ветрах под парусами много не наплаваешь. Трудись давай, а я вздремну».
За окном – противная дождливая картина, навевающая тоску и сонливость. Софочке предстоит выклеивание из бумаги макета будущей грозы Баренцева моря, а мне нужно прийти в себя после длительной отключки. Хотя снег ещё не лёг, значит, не такой уж и длительной. С неделю где-то.

* * *

Архангельская школа – старейшая из наших на русской земле. Тут уже и третий класс заработал. Ученики здесь разновозрастные – восьмилетки могут сидеть за одной партой со взрослыми парнями, даже женатыми. Девчата тоже есть: поморы не все правила «Домостроя» приняли к исполнению. К тому же среди них встречаются и староверы, и даже язычники, хотя темы «истинной» веры в нашем учебном заведении традиционно не обсуждаются, а урок закона Божьего проводится всего раз в неделю. Так на нём все ведут себя так, словно верят правильно. Дело в том, что это занятие по нашему распорядку – лекция, в процессе которой опрос не предусмотрен. Не нужны нам споры на возвышенные темы. А в принципе, батюшка ничему неправильному не учит – жить мирно, трудиться прилежно, прощать ближних и слушаться начальства.
Особенно тепло местный поп относится к профессору Ивановой. Мэри сначала обвенчала Софью с её Ричардом по протестантскому обряду, но это было проведено в тесном семейном кругу и с утра пораньше, то есть попу об этом никто не доложил. Потом, в тот же день, эта самая Мэри крестилась в православие и сразу обвенчалась со своим Иваном, который, поскольку фамилии отродясь не носил и клички не заслужил, так и считался просто Иваном, даже без отчества.
Но Мэри стала Марией, ему принадлежащей, то есть Ивановой. Вот он и принял фамилию жены. Однако поморы, не считаясь с установленными на Руси порядками, обращаются друг к другу по отчествам, то есть с «вичами», каковые разрешены лишь для родовитых дворян. А нынче Иван Иванов воспринимается как Иван сын Ивана. Поэтому профессор Иванов мгновенно стал Иванычем. В то же время имя своего отца Джона Мэри тоже перевела на русский как «Иван». Вот и получились Марь Иванна и Иван Иваныч Ивановы.
Ну, я-то и раньше знал, что Мэри – девица непростая да с выдумкой. Эк она артистично провернула! Кстати, современную русскую речь и письменность она постигла уверенно, то есть демонстрирует полнейшую ассимиляцию. Даже одевается традиционно, по-женски, если не занята в мастерских или на шхуне, где носит или мундир с брюками, или парусиновую спецовку со штанами на лямках. Она по-прежнему охотно меняет образы. И, припоминаю, уверенно объясняется по-испански.
Так вот, ещё недавно, после отъезда Пушкаря, здесь, на Архангельском корабельном дворе, из ипсвичских школяров только один Иван и оставался, не считая нас с Софи. А сейчас к нам прибавились Мэри, Консуэлла, Кэти, Арчи, Джек и Ник. Мощный кулак для мозгового штурма. Глядя на выклеенный Софи бумажный макет, быстро, буквально за десяток фраз, обсудили и уточнили неясные места, после чего дружно принялись за деталировку, привычно разложив процесс на операции (процесс проектирования). Мы с Софи проверяли расчёты и уточняли цифры, а то уже бывало, что одни оперируют метрами, а другие – ярдами.
Разумеется, всех смущала непривычно толстая мачта, да ещё и обитаемая, со входом снизу.
– Шверт? Это как шверцы у балтийских галиотов, только посерёдке, – «узнал» идею Джек.
– Массивно получается. Поднимать будем лебёдкой, – оценил Ник. – Арчи, ты не в курсе: придумали мотористы, как сделать привод от моторов на валы подъёмных устройств?
– Может, сжатый воздух применить? – почесал репу наш моторист. – Или сам выхлоп запрячь?
– Не приводи в один узел более трёх деталей, – потребовала от Консуэллы Кэти. – Слишком сложные накладки потребуются для связи, да и в случае ремонта придётся чересчур много разбирать.
– Вань! Поставь здесь сто пятьдесят на сто пятьдесят. Я в него пятьдесят на двести через сквозную выборку пропущу, а потом войду в паз перед обрамлением люка.
Наружная поверхность нашего «изделия» напоминает огранённый камень, то есть состоит из плоскостей и изломов на их пересечении, невольно напоминая самолёт, изготовленный по технологии «стелс». Все грани, кроме носовой и кормовой, соединяют поверхности под очень тупыми углами, что может привести к образованию турбулентности. Отсюда возникает желание сгладить эти резкости, несмотря на то, что на наших скоростях добавку к сопротивлению это обещает совсем небольшую.
Очевидную, казалось бы, но не сразу уловленную за хвост мысль подал один из третьеклассников. Ребят никто не прогонял от разговоров учителей, вот интересующиеся и крутились, то хватаясь очинивать карандаш, то суясь с несвоевременными вопросами. Парнишка предложил выпустить наружу брус, по которому стыкуются плоскости, погрузив кромки «фанерных» листов в продольные выборки «в четверть», выполненные под требующимися углами. А выступающую наружу древесину округло обстрогать, образовав «зализ». Вообще-то, это столярный приём, под который требуется особый тип рубанка – отборник. Их применяют при вязке оконных рам.
С удовлетворением отметил, что признаки зарождения коллективного разума и совместного творчества в нашей школе уже возникают. В Ипсвиче это началось в процессе изготовления цепи, но там ученики были младше и непосредственней, ведь здесь не только дети учатся, но и взрослые бородачи.
С этих рёберных брёвен мы и начали, а то уж очень всё необычно задумано. Пока не попробуешь, и не поймёшь, что выйдет. Килевой брус из мачтовой сосны, форштевень и ахтерштевень оба с изломами, воспроизводящими профиль носа и кормы ледокола. Редкие, но толстые, бревенчатые, образующие внешний контур шпангоуты, связанные мощными, откованными по месту накладками. Всё на болтах. Несущие шпангоуты из брусьев, поставленные по схеме ферменной конструкции так, что и не поймёшь, шпангоут это или стрингер. Большое количество распорок и укосин внутри, связывающих каркас в объёмную структуру завидной жёсткости. И обшивка накрест из двух слоёв сороковки.
Четыре метра от киля до палубы. Два метра от верхней палубы до нижней, под которой расположен трюм. Восемь метров ширины и сорок длины. Полное водоизмещение, если погрузить корпус по самую палубу, шестьсот тонн. А если выставить над водой на один метр – четыреста. Такая большая разница из-за того, что борта очень сильно «развалены» как раз ниже ватерлинии. Профиль днища в поперечном сечении приближается к дуге большого радиуса, то есть очень «валкий» с борта на борт.
– Ой, профессор! А столько балласта, сколько требуется, занимает слишком много места.
Сажусь проверять расчёты. Точно, выпрет из-под пайолов в и без того низкий трюм, да ещё и ляжет неустойчиво. Такое безобразие при крене запросто может сместиться, что грозит погружением в воду одного из краёв палубы. Тут и до опрокидывания недалеко.
– Придётся набрать камней с большой плотностью и связать их между собой в плиты при помощи цемента, – смекаю я. – Цемент делают в Котласе. Горшечник наверняка все окрестные камни перепробовал и знает, какие в тех краях самые тяжёлые. Нужно собирать обоз и отправлять поскорее, потому что и сам цемент наверняка имеется в меньших количествах, чем надо, и камней тех никто не собирал, а сейчас под снегом не сразу-то и отыщешь то, что нужно. А потом эти плиты придётся точно по месту отливать: зачем нам в балласте нужен воздух?
Вижу, понял парнище. А до Котласа отсюда, между прочим, пятьсот вёрст через снега.
– Так что, Софья Джонатановна, поехал я?
– Только оденься теплее да денег у Ивана возьми.
– Лучше соли и ножиков, которые первоклашки себе сковали.
– Что так?
– Самоедов нужно улестить, чтобы довезли меня на своих оленьих упряжках. А уж когда груз соберётся, тогда Сила Андреич правильный обоз сюда и наладит. Это же груза тонн тридцать. Двести пудов почитай.
– И два брашпиля, – спохватывается Мэри. – Четыре лебёдки больших да шесть малых.
Народ резко возбудился и принялся за составление списков.

* * *

Чтобы не сильно вдаваться в технические подробности, сразу доложу, что корабль мы к началу навигации завершили. На верхней палубе у него было всего три сооружения: толстая, сечением два на три метра мачта с узкой пристройкой сзади, в которую втягивался шверт, и две орудийных башни с углами обстрела триста градусов. Над задней нависал гафельный парус, а над передней можно было поставить до трёх кливеров. Ход в среднем получался около семи узлов – и от ветра, и под мотором. Привод винтовой.
Этот нетрадиционной конструкции корапь приняла под своё командование капитан Иванова, набравшая команду из местных парней, с которыми уже хаживала на «Энтони» вокруг Скандинавии. Она же преподавала им навигацию в период, когда и река, и море отсыпаются подо льдом. Теперь она в учебном походе где-то близ устья Печоры.
Шхунку увёл в Европу капитан Клейтон, оставивший на берегу свою непраздную супругу – Сонька довольно быстро залетела. Первым лейтенантом на «Энтони» теперь трудится Кэти Корн, которой, как нетрудно подсчитать, идёт тринадцатый год. Консуэлла же ещё по зимнику укатила на Кукуй. А мама с папой ушли на «Агате» с прицелом провести весь год на Ямайке. Герцог Оранский высадился-таки в Англии и отобрал престол у Якоба. Как мы и ожидали, пошёл крутой замес, отголоски которого достигли и наших пределов. В общем, в обстановке предстоит разбираться на месте.
Папенька, кажется, имеет какой-то план, которым с дочерьми не делится. Но я же помню, что он возил на Ямайку Пушкаря, который через год после возвращения продемонстрировал мне жизнеспособную казнозарядную артиллерийскую систему, обеспеченную унитарным выстрелом. Очень серьёзный юноша.

Глава 17. Путь к центру паутины

Навигация тысяча шестьсот девяностого года приняла раздавшуюся в талии Софью в качестве пассажира. От природы жилистая и долговязая, нормально развитая физически и по-юношески гибкая, она без труда «взяла» дополнительный вес. Но и физиология брала своё: от скачки на лошади и многодневных переходов в условиях, близких к спартанским, пришлось отказаться. Романтическое путешествие по реке Белой отложилось само собой, тем более что предмет привязанности и девичьих грёз ушёл бороздить моря и океаны.
Протяженность и неустроенность нынешних путей сообщения сильно затягивают доставку писем, отчего нахождение на самом краю создаваемой транспортной империи делает занятую позицию невыгодной. Оставаться в Архангельске в то время, когда твой транспортный флот снуёт по рекам тысячей вёрст южнее, для деятельной натуры Софи было бы чересчур безоблачно даже в период вынашивания плода большой и чистой любви. Поэтому, проводив в дорогу родителей, младшую из сестёр и закадычную подругу, Сонька уселась на комфортабельную баржу и в сопровождении эскорта из баржи охраны и баржи технической поддержки направилась к сухому волоку, имея конечной целью поездки Москву. С заездом в Котлас, естественно.

* * *

– Двор! Равняйсь! Смирно! – скомандовал дядя Сила, едва Софи сошла с борта корабля на причал.
Не слишком ровный строй разномастно одетой публики судорожно вздрогнул и замер.
– Сударыня, личный состав вверенного мне лодочного двора приветствует тебя, – громыхнул местный старшой.
После этих слов собравшиеся неорганизованно отвесили поклон, всяк на свой манер – от поясного до короткого кивка.
– Здравы будьте, братцы и сестрицы, – приветствовал я собравшихся для торжественной встречи меня и моей реципиентки.
Ответ получился невнятным: всяк откликнулся на свой манер.
– Баньку с дороги? Трапезничать? Или почивать желаешь? – поинтересовался глава местного заведования.
– Под навесом посижу, день-то нынче жаркий. Пришли мне Билла, Дина и сам приходи с морсом клюквенным.
– А Гарри и Аптекаря?
– Сама их отыщу потом. А то потону в информации. Небось такого тут без меня натворили, что просто страсть.
– Не без этого, – ухмыльнулся Сила Андреич.

* * *

– Привезли ещё до ледостава детей боярских, – рассказывал Дин. – Девятнадцать отроков и девицу, мальчишкой одетую. Ну, девицу, понятно, мигом приметили (видывали мы баб в штанах) и поселили с девками из младшего сиротского взвода. Вся группа в возрасте от восьми до девяти лет. При каждом дядька. Так тех дядек я в отдельный учебный взвод собрал и тоже к учёбе приставил. Счёт и грамоту они разумеют, все как на подбор рукастые да саблями махать мастера. Стрелки тоже справные. Так что науку они отрабатывают, преподавая навыки ратные и дело воинское. А что тут попишешь, когда вокруг столько людей лихих! Только учить отбиваться.
– А сами мальцы эти благородные? Как они себя поставили?
– Иные командовать пробовали или ухода особого требовали. Ну, попробовали, потребовали да и угомонились. В одном только я им потрафил – позволил сшить себе одежду, какую сиротам выдают и плавсоставу. Так это за их кошт. Они, может, и не из самых богатых, но все со средствами. А сами все разные, как и всегда. Есть и сильно любознательные, и такие, что делают от и до, и ничего более. Упрямых же ихние же дядьки секут, если те в невежестве сильно упорствуют.
– Драки были? – с подозрением спросил я.
– Не без этого. Но без членовредительства. Намяли бока друг другу, и разлились вокруг респект и уважуха. Всяко тон тут местные парни задают, те, что старше и в навигацию ходят в плавсоставе. Они-то вместе с дядьками и урезонили самых ретивых. Ты это, Софи, шестерых, может, возьмёшь в морское обучение? Просятся.
– Боярчата?
– Два боярчика да четверо из тутошних.
– Раз просятся, посылай к Ивану. На Архангельске нынче корапь военный учебными плаваниями занимается. Может, и приживутся на нём юнгами. Так что тут нового с учебным процессом?
– Да нового пока ничего. Второй класс ведь у нас тут сейчас самый старший. Только идут постоянные дополнения к программе природоведения. Аптекарь вон микроскоп господина Левенгука привёз и маленьких невидимых зверьков ученикам показал. А в микроскопе господина Эдуарда Корна клеточное строение луковой шелухи видно очень хорошо. Ну и разные тонкие срезы. Там уже вроде клуба собирается с дискуссиями насчёт устройства живности и растительности. В прошлом году лягушек резали да изнутри рассматривали. А нынче по весне Аптекарь со своей Герцогиней мертвяка, из-под снега вытаявшего, распотрошили всего. Мы с Биллом и Гарри на шухере стояли, чтобы не прознал про это никто, особенно поп.
– Герцогиней? – не понял я.
– Та девица, что с ним пожаловала, – незаконная дочерь Бекингема. Любимая, балованная и очень до знаний жадная. В Кембридже училась, притворяясь юношей. А у Аптекаря-то глаз на тебе набитый, он девицу в мужском платье с парнем не спутает. Ну а там совместные занятия фармакопеей, алхимия, передача по великому секрету сведений о правильном строении вещества, экспериментальное развенчание теории флогистона – и она сдалась. Они вместе йод выделяли из золы морских водорослей и мазь Вишневского составляли из дёгтя и масла рицинового, которое ты касторкой назвала. То есть подбирали третий компонент, которого ты и сама не знала. Славная баба эта Герцогиня. Лучшей повитухой в здешних местах слывёт, ну и врачует болезных как может. А может она многое: хорошо училась плюс из биологии кое-что знает из верных представлений. Сведения, опять же, при разговоре с людьми извлекать умеет. Собирается тебя осмотреть, ты уж не обижай её недоверием.
– Осмотреть? Что она во мне найти собирается? – всполошилась Софи. – Хотя пускай осматривает, – поспешил я скорректировать рефлекторно проявленное «нами» недоверие. – Ей ведь интересно. Она же доктор! – За что получил по мозгам, но не до отключки. – Что у нас новенького, Билл? – поспешила Софочка перенести фокус внимания собравшихся.
– Мы мягкое железо расплавили. То, которое кричным называют, или сыродутным. В горшочке из серебришка. Со дна и с боков на угольях грели с поддувом, а сверху подавали берёзовый конденсат тоже с поддувом между поверхностью ведра и сводом печи. Получили слиток однородного мягкого железа. А то помнишь, как у нас первая пушка лопнула из-за неоднородности? Вот. А из этого железа вытянутая не лопается даже при двойном заряде. Первый ствол мы после стрельб подвергли цементации и снова отстреляли. Разницы не почувствовали, хотя поверхности стали твёрже, не сразу оцарапаешь. А если начинаешь пилить, то внутри мягко. Как думаешь, если в расплав железа подкинуть чугуна, содержание углерода в сплаве повысится?
– Должно повыситься. Тогда твёрдость распределится однородно. Только тут не перебрать бы. Твёрдое – оно же обычно и хрупкое. Слыхал ведь про то, как чугунные пушки разрывает, – поспешил я поддержать идею и предупредить на случай, если ребята переборщат. – Слушай, Билл! Как так вышло, что вы тут перестали жаловаться на нехватку металла?
– Так это всё дядя Сила наворачивает коммерцию. – Парень повернул голову в ту сторону, где от терема к нам приближался местный старшой с кувшином и кружками.
Напоив собравшихся морсом, Сила Андреич стал отвечать на Софочкины вопросы:
– Железо это сыродутное тут много кто из местных издавна плавит. Даже заводик на Сысоле-реке имеется малый, где чугун льют. Мы ведь чего только не возим по всей Вычегде! А людям не хлеб единый надобен, который недорого отдаём. Те же свечи парафиновые – их все любят, потому что без копоти горят. Юфть, ткани крашеные, а из Мурома от тамошних мастеров и посуда добрая, и вещицы валяные! Те же вогулы как-то по-своему медь выплавляют, а их то самоеды где-то встречают, то зыряне. Вот и доставляют понемногу, но всё время. Олово откуда-то из Соловков иной раз привозят. Нет, нарочно мы не торгуем, но люди здесь разные случаются и, бывает, хотят то, что у нас есть. Неудобно отказывать: мы-то ещё привезём или сделаем, а им приятно. Что-то продавать приходится, чтобы не обидеть доброго человека, что-то на обмен отдавать. А иногда и потрудимся – отвезём, что просят, куда укажут, ради добрососедства и всеобщего миролюбия. Оно как-то спокойнее, если соседи нуждаются в трудах твоих.
Вот так и выяснилось, что Котлас начал превращаться в научно-промышленный центр, работающий на привозном сырье и становящийся центром меновой торговли. Охотники, например, берут арбалеты. Другие приносят свои кремнёвые карамультуки в ремонт. А иные даже фитильными пользуются, которые тоже иногда нуждаются в поправлении. Железные ободья для тележных колёс и металлические втулки для них же. Обручи для бочек. Артель углежогов заказала аппарат для пиролиза, который топят, сжигая конденсат.
Технический прогресс начал расползаться по окрестностям, внося в жизнь населения свои плоды. На огородах котласских баб прижилась картошка, завезённая маменькой Агатой. А её любимая кукуруза не прижилась. Не прижились здесь и сахарная свёкла, и подсолнечник. То есть всходят, но толком не вырастают. Судя по всему, им правильный климат будет по берегам нижнего течения Волги, Днепра и Дона – в местах, нынче неспокойных и для мирного земледельца неуютных.
Так что из стратегических материалов у нас нынче в дефиците источники сахара, необходимые для производства спирта, и по-прежнему каучук, который мы изводим бочками на производство обшивок судов. Если отец покупает его всё у того же Зуриты, то нынче этот португалец – очень состоятельный человек. Как же хорошо, что европейцы ещё не догадались, сколь ценный продукт сок гевеи!
– Переломные фальконеты калибром в один дюйм производить можно без особых проблем, – вывел меня из размышлений Билл. – Но картон для гильз приходится выклеивать из бумаги, а она дорога, и мало её. Для учеников нужна. Пробовали варить опилки любых деревьев и со щелочами, и с кислотами. Что-то начинает получаться, но рыхлое и слишком быстро размокающее. Тут, похоже, требуется какой-то клей добавлять. Гарри с рыбьими костями начал мудрить, но пока ничего не обещает.
А механики пробуют полдюймовую переломку сделать. Тоже не готова ещё, однако проблем пока не встретили кроме всё того же дефицита бумаги для гильз. Делали на пробу латунную гильзу – хорошо получилось, хоть и трудоёмко. Опять же, перезаряжать её можно. Но латунь нынче слишком большая ценность. Она Ивану нужнее для теодолитов, буссолей, секстантов и дальномеров. Опять же, телескопы и микроскопы он из неё делает, – пожаловался тутошний главный по науке и технике.
Да уж! Технический прогресс судорожно извивается в тисках прокрустова ложа современного состояния дел с материалами. Я уже знаю, что латунь получают при производстве меди, добавляя в плавку некие известные не нам камни. Минералогия вообще не мой конёк. А нынешние геологи – рудознатцы – сколь-нибудь подробных книг пока не написали. Или написали, но широким тиражом не выпустили. Или я просто не искал? Поистине невозможно охватить одним разумом всё, что необходимо для создания индустрии, использующей решительно все области познания и производства!

* * *

У мотористов очередной шаг по пути, когда-то намеченному Уаттом. Тележка, передние колёса которой скреплены единой осью. Каждое из них приводит в движение шатун, толкаемый поршнем парового цилиндра, один из которых имеет меньший диаметр, а второй – больший. Машина двойного расширения – так называемый компаунд. В качестве парового котла использован шестидюймовый калильный мотор. То есть создан прототип паровоза. Он даже немного ездит.
Полюбовался я на эту игрушку, похвалил ребят за выдумку, да и не стал сильно углубляться в подробности: метод попустительства в таких случаях срабатывает безупречно, а при положительном подкреплении ещё и результаты даёт отменные. У парней в глазах явно читается твёрдое намерение добиться статуса мастера, что и будет достигнуто, когда они справятся.
Дело в том, что паровые машины вообще-то достаточно удобны в эксплуатации. Все их проблемы связаны с громоздкостью котлов и протяжённостью паропроводов. Ну и утилизация отработанного пара – задача непростая. В пароходах его старались запускать по кругу ради экономии пресной воды. В паровозах рассеивали в пространстве, возобновляя запасы воды на станционных водокачках. Но здесь в качестве рабочего тела используется смесь газообразной воды с горячим углекислым газом, который в таком состоянии довольно агрессивен с органикой. Плюс окислы азота, а это уже кислота. И сам азот, всасываемый в цилиндр вместе с воздухом, постоянно пополняет систему.
Ребят ждёт очень интересная работа с массой неожиданностей. Впрочем, пользуясь своим статусом профессора, я эти аспекты с народом обсудил. Раскрыл, так сказать, глаза. И пошёл разыскивать Гарри Смита.
Двинулся в лабораторию, где и застал его в компании Горшечника и Горшечницы. Обсуждались результаты исследования магнетита, найденного гончарами неподалёку, когда те, как это у них заведено, искали новые глины. Вполне искушённый химик уже определил, что в этом камне прорва железа, которое вполне можно извлекать. Дискутировали о конструкции печи и тигля.
Мы с Софи попытались не привлекать к себе внимания, слушая разговор, как он шёл, сам по себе. Но длилось это недолго.
– Ой, профессор! – обрадовалась Горшечница, подхватила меня под локоток и увела в палаты, где показала своего кроху. Они с Горшечником уже обзавелись малышом, о котором лично я ничего более не узнал: реципиентка отключила меня, чтобы пощебетать о своём, о женском.
Уже вернувшись в сознание я понял, что к щебету присоединилась и Герцогиня. Естественно, ни о науке, ни о технике, ни о производстве разговоров не велось – дамы приступили к разговорам о косметике. Дело в том, что в своё время я предупредил ипсвичских школяров о ядовитости многих применяемых в эти поры красителей. Вот почему Рисовальщица практикует исключительно графику, то есть использует только карандаш.
Рецепт помады – совместно растертые жир и яблоко – я помнил. Помнил и то, что для подведения глаз в мои времена применяли нечто, именуемое словом «тушь». То есть – привозимое из Китая. Пудра? Ничего не слыхивал о её ядовитости. Но белила к нанесению на кожу запретил, потому что они свинцовые, то есть токсичные. Также предостерёг от сурьмления чего бы то ни было.
У меня вообще откуда-то закралось в душу подозрение, что семейству Алексея Михайловича не повезло потому, что в Кремле существует некая вредность неопределяемого в настоящий момент характера. Царевна Софья, живущая преимущественно в Коломенском, это положение подтверждает: она не слаба здоровьем, в отличие от остальных своих братьев и сестёр.
Так под разговор и выяснил, что серный эфир для наркоза во время операций применяют, что глистов изгоняют настойкой пижмы, а для укрепления волос используют крапиву – это и был почти полный перечень моих медицинских познаний. А белые и красные кровяные тельца в крови действительно обнаружили. И приём внутрь древесного угля помогает при отравлениях. Короче, медицинская наука потихоньку развивается и использует кое-что из проверенного позднее.
Аптекарь продолжает мучиться с полиэтиленом, нагревая его при высоком давлении, чтобы тот слипся, наконец, в однородную массу. Но в целом наблюдается жуткий дефицит научных кадров. Столько здесь интересного и многообещающего, что необходимо исследовать, а люди вокруг сплошь необразованные, понимающие устройство окружающего мира традиционно и во всём уповающие на Всевышнего. Так что эта Герцогиня – с большим понятием дама. Или тут сказалось влияние Аптекаря?

Глава 18. Соединение скруткой

– Ты мне вот что скажи, фрейлина Клейтон: что это за такая за подлая манера у вас, у англичан, в самый нужный момент оставлять меня в одиночестве, чтобы я решала дела на свой умишко бабский без доброго совета? Пётр забрал свою Лизоньку в Амстердам в гости к любезнейшему Николаасу Витсену и, увезя с собой в составе посольства самых разумных из бояр, бросил меня во всём разбираться. А между тем натворил он немало. Кобель!
Такой гневной речью встретила царевна Софочку, а произнеся её, села в кресло и принялась сверлить нас взором, ожидая ответа.
Реципиентка моя между тем растерялась и позволила мне вылезти с вопросом:
– Так кого он ещё обрюхатил?
– Всех подряд моих фрейлин. У него, видишь ли, терпежу никакого не было, пока Лизка кочевряжилась. Первой, ещё зимой, понесла от него Парашка. А потом и остальные одна за другой – девицы-то все пригожие.
– Какая такая Парашка? Ты когда успела новенькую во фрейлины принять?
– Да Дунька Лопухина. Она из Прасковьи Илларионовны в Евдокию Фёдоровну перекрестилась, потому что так звучит благолепней и более пристало для царицы. Мачеха моя похлопотала, когда её за сыночка своего драгоценного сговаривала. Кто же знал, что Пётр так к Лизке прикипит, что от просватанной матерью невесты наотрез откажется.
– Так, насколько я помню, Рисовальщица его и не обнадёживала насчёт того, что пойдёт за него, – заметил я.
– Вот я и говорю: подлые вы, – вскипела Софья Алексеевна. – Жить во блуде она согласна, деток рожать готова, а под венец – ни-ни.
– Она же понимает, что не равнородная государю. Не станут же бояре ради минутного увлечения юнца старые обычаи менять! Ну а что твой братец по сердцу моей подруге пришёлся, так это дело обычное, на государственную политику не влияющее.
– Ты, Софья, невинной овечкой мне тут не прикидывайся. Сейчас, когда у царя сразу пятеро сыновей, возрастом друг от друга считаными месяцами, а то и днями отличающихся, что прикажешь делать?
– Так уж что тут поделаешь? Остаётся только молиться об их здравии.
– А роды боярские, из которых фрейлины происходят? Они же требуют грех прикрыть женитьбой. Признать первенца своим наследником и представить в качестве будущего государя.
– Софья Алексеевна, ты тех четырёх девиц, которых к тебе во фрейлины навязали, приглашала?
– Нет. Дума так приговорила.
– А ведомо ли той Думе, что должность фрейлины – служилая и придворная?
– Ну да, придворная. Только двор-то у меня свой, а у Пети – свой.
– Вот и дай понять, что твой двор не отдельный какой-то, а один с братом. Ваш, Романовых. И что служит он единому государю – когда в Преображенском, когда в Коломенском, а когда и в Кремле. Поэтому фрейлины сослужили честно службу, которую царь от них потребовал. Отчего претензий им к государю никаких предъявлять не следует: сами напросились (ну, или родичи их думные напросили). Полагаю, они и впредь не откажут Петру Алексеичу, потому как, кроме как для этого самого, больше ни на что не годятся. – Сказав это, я услышал, как в нашем сознании затрепыхалась возмущённая Софочка.
– Так, ладно, фрейлина Клейтон. Бояр я осажу. Брат наверняка одобрит. Ещё бы! Оказывается, при моём попустительстве Дума ему гарем собрала. Ты-то как? Тоже не откажешь государю?
– Не откажу, – криво усмехнулся я Софочкиными устами. – На картах погадать. И достанет ему.
– А что с мальцами делать? Ведь сразу пятеро!
– Пускай подрастают, – махнул я нашей с реципиенткой рукой. – Может, какой и до зрелости дорастёт да умником окажется. Четыре равноправных наследника – это же круто! Трёхкратный запас надёжности за счёт многократного резервирования. Знаешь, Софья Алексеевна, нынешнее состояние с детской смертностью меня просто угнетает. Боюсь, как бы это не от антисанитарии в церквях происходило. Купели там, причастия, целования крестов и рук при получении благословения. Пристрожить бы как-то попов, чтобы они тебе весь народ не перезаражали!
– Ты опять про маленьких невидимых зверьков?! Поди прочь, надоела уже!

* * *

Вернувшись на Кукуй, мы увидели между наших крошечных барж причаленный к берегу Яузы «Пескарь». В доме нас поджидали Фёкла и Марфа. Те, с которыми Софи ходила в первую свою противозаконную ещё вылазку к Костроме. Нынче они вернулись с вновь налаженного перехода из верховий Оки от реки Угры на Днепр. Это старый путь, расположенный среди болот южнее Вязьмы.
Брусья для рельсов и шпал тесали вручную люди, посланные по приказанию самодержицы. Они же и дорогу укладывали. Руководил работами кто-то из тамошних служилых людей, похоже, тот, в чьей вотчине находится земля. Девчата были посланы Софьей Алексеевной для пригляду: контролировали размеры и чтобы полотно выровняли тщательно. Ничего сложного. Заработал уже перевоз.
Сюда же девчата пришли доложить об исполнении поручения, для чего нынче отдыхали после бани и продумывали, во что должны нарядиться, чтобы прибыть не куда-нибудь, а в Кремль.
– А как рынды нас не допустят? – волновалась Марфа.
– Как это не допустят?! Капитана и старшего механика гидрографического судна его величества государя Петра Алексеича? – приободряла подругу Фёкла.
– Вот! Правильно вы себя позиционировали, – вылез с замечанием я. – Главное, во фрейлины не соглашайтесь, а лучше напроситесь в поход по реке Белой по землям Башкирским. Грамотку подорожную испросите и проводника, знающего язык и обычаи.
– А можно проводницу? Мы в прошлом году втроём с Люси по Северскому Донцу чудо как хорошо ходили без мужиков. Как-то оно способней, когда без глупостей.
– С этим не ко мне, – ответили мы с Софочкой. – Царевну просите. И лодку мне оставьте. Езжайте разом на трёх баржах с охраной и технической поддержкой. Для себя готовила. Пользуйтесь, пока я не в форме.
– О чём это меня нужно просить? – Софья Алексеевна вошла, одетая в мужское платье. – Ты чего это, Джонатановна, тут фрейлинами моими раскомандовалась?
– Так не соглашались мы во фрейлины, – прямодушно заявила Марфа. – Кстати! А почему нам нельзя во фрейлины? – повернулась она ко мне.
– Фрейлина – придворное звание. А вы выбрали жизнь в дороге, – поторопился объяснить я.
Софи между тем оценивала фигуру нашей высокой гостьи и размышляла, стоит ли открыть ей великий секрет бюстгальтера, потому что корсеты стесняют. Или царевна действительно похудела? Если судить по шпорам на сапожках, она стала ездить верхом, что в эти времена сопоставимо с занятиями гимнастикой. Я теперь понял, как наша маменька, родив троих детей, сохранила почти девичью стать – регулярно скача на лошадке, причём разными аллюрами. Интересно, кто её надоумил? Царевну, имею в виду.
– Хм! – призадумалась Софья Алексеевна. – В этом есть резон. Так доложите мне, наконец, что там с волоком к Днепру?
– Исправно построен. Челны, струги, насады, беляны или коломенки к нему от Оки не пройдут: мелкие там русла. А ушкуи или лодки – запросто. Ну и баржи мелководные, – отчиталась Фёкла. – Глубины после Угры до перевоза – два аршина, а со стороны Днепра – четыре.
– Так что, фрейлина Клейтон, начинай возить припасы запорожцам и стрельцам, что за порогами по крепостям стоят. Чтобы не хуже, чем по Дону, доставляла ядра, свинец и зелье огненное, ну и иное из амуниции, что велят. А ты, Рубанкина, города, что по Днепру стоят, и реки, в него втекающие, на карту толково положи. На ту, что из глобуса вырезана и на клеточки расчерчена.
Вот так и накрылись медным тазом наши замыслы. Царевна, отдав распоряжения, ускакала. Видели мы через окно, как она садилась на коня и отъезжала в окружении рынд.
– У тебя на одной из барж видела я все приборы, что для снятия местности и определения координат по звёздам. На крыше рубки стоят, – вывела меня из задумчивости Марфа. – Так я могу в реку Белую сходить. А раз уж Фёклу на Днепр послали, так пускай она на «Пескаре» и отправляется. Воле самодержицы перечить нельзя.
– Флаг государев подними и название судну придумай, – задумчиво откликнулась Софи.
А я сообразил, что получили мы уже второй госзаказ на перевозки. Неясно пока, каким количеством барж придётся оперировать, их немало построили за эту зиму, пора пересчитывать. И вообще, мне необходимо быстроходное судно для связи, посыльные, писари и хотя бы самый скромный лодочный двор под рукой. Надо присмотреть место да и выпросить, пока сайра идёт.
– Так что, Марфа, тебе в Кремль отправляться и представляться капитаном… чего?
– «Сома». Я его вяленым уважаю. Так дадут мне проводника и грамоту?
– Если толково объяснишь, дадут.
Девушки захлопотали, выбирая наряды, а я задумался об изменениях, произошедших с царевной. Перестав надеяться утвердиться на троне, она начала нормально, по-сестрински, лаяться с непутёвым братцем и вспомнила о самой себе. В принципе, опыт с мужчинами у неё, вероятно, был, она действительно энергичная. Может, и рожала уже, подобные моменты нынче держатся в секрете. Но сейчас ей и муж не лишним будет, она всё ещё в поре. Не исключено, что и есть кто на примете. Отдавать её за границу не хотелось бы, очень уж велико влияние сей дамы на дела российские. А вот из тутошних князей кого-то бы поразумней да годами не старого… Сама разберётся, если ей это действительно нужно.

* * *

Как я сообразил, движение суфражисток, которых позднее называли феминистками, затеплилось очень давно. Бабы и девицы то и дело возникали на заметных позициях в самые разные исторические эпохи. Да хоть бы скифская царица Томруз, если я имя не перепутал.
Вот и сейчас это происходит. Пока не массово – не все желают более того, что уготовано обычной женщине. Однако вокруг Софочки определённо собирается кружок дам, не чуждых хода мыслей, свойственных моей хозяюшке. Как же! Успешная, авторитетная, царевной обласканная и с государем в ладу. Отдельным неугомонным очень хочется быть похожими на неё. И многие готовы для этого потрудиться, то есть учиться, учиться и ещё раз учиться.
И Фёкла, и Марфа сначала переняли от нас с Софи шарманную премудрость, а потом и от Люси набрались знаний из области науки об ориентировании и составлении планов земель, как нынче частенько именуют географические карты. Сразу замечу, что основательного систематического образования у обеих нет. Даже первых классов нормальной школы не посещали. Вернее, было это урывками. Как говорится, охота пуще неволи.
С другой стороны, Иван явно приставил ко мне женщину для пригляда и ухода. Средних лет она, то ли вдова, то ли из невостребованных, но бойкая и заботливая. От дяди Силы тоже деловитая бабёнка отряжена. Так что живёт Сонечка не в одиночестве, а, считай, с мамками. Письма пишет, доклады читает, распоряжения отдаёт.
Самая быстрая из лодок – «Лещ» – то и дело отвозит бумаги в Муром. Или гонец верховой скачет в Котлас с пакетами. Самые большие дела нынче затеяны на Койве-реке. Не по самой, а на дороге, что вдоль неё прокладывается. Там ведь требуется возвести несколько мостов, срыть косогоры и насыпи поднять. Хоть и не самые крутые в этом месте горы, но и не равнина. Наблюдают за работами иностранный инженер Людмила Валентайновна Столярова и посланный ей в помощь приказчик-распорядитель Билл с Дальних Вязов.
По Оке от Орла и через Волгу по Каме до Соликамска курсирует стотонный грузопассажирский шарманкоход. Второй вышел в первый рейс по маршруту Тверь – Астрахань. Оба они заходят в Нижний Новгород и Казань, где всегда найдутся и груз, и пассажиры. По малым рекам снуют мелкосидящие тупоносые баржи, способные за сутки покрыть более двухсот вёрст, а если ночи светлые, то и все триста.
В порту Архангельска собираются грузы для Европы. Транспортная сеть функционирует, а из Котласа прибыла Герцогиня: срок родов приближается. Явно Аптекарь похлопотал, отправив сюда лучшую повитуху.

Глава 19. Промежуточные итоги и навеянные ими мечты

Сидя на Кукуе, мы с Софи совместными усилиями вводили себя в умиротворённое состояние, занимаясь делами необременительными и не хлопотными, но интересными, иначе моя реципиентка извелась бы от скуки. Изучали карты и анализировали записи иностранных путешественников. В том числе и Николааса Витсена. Знание латыни и английского с испанским очень помогало, да и по-голландски немного разбирали.
С визитами к нам наведывался даже нынешний канцлер, вступая в беседы на самые разные темы. Окружающим, в том числе и властям предержащим, уже стало понятно, что внутри государства возникает новый полюс силы и следует определиться со своим отношением к нему. Ведь паровозы нужно давить, пока они ещё чайники. Или не давить, а приспособить к собственной пользе.
Обычно в этот исторический период, как и в течение тысячелетий «до» и столетий «после», борьба за влияние была именно борьбой – удушением конкурентов. А тут происходит мирное врастание Софьи Джонатановны и «людишек ея» в суровую окружающую действительность к всеобщему удовольствию. Не может это не вызвать подозрений, не дураки кругом.
Ларчик сей открывается просто. Работает старая пословица про то, что «за морем телушка – полушка, да рубль – перевоз». Купцы именно на этом свои капиталы и составляют, постоянно пребывая в хлопотах транспортных да в заботах о том, как бы от лихих людей отбиться. Про лихих людей отдельная песня, однако суда, идущие от десяти до двенадцати километров в час, что вверх по течению превращается в шесть-восемь, а вниз – в четырнадцать-шестнадцать, причём при этом не утомляются и не требуют отдыха – вот и залог нашей популярности. Ширина рек и скорость также затрудняют нападение: злоумышленникам непросто нас перехватить или догнать. Случались, конечно, и эпизоды с применением оружия, однако шесть выстрелов подряд в одной руке эффективней любой сабли.
Отобрали баржу с шарманкой? Так без запчастей и смазочных материалов она недолго проходила. Пришлось злоумышленникам утереться: моторы вне системы обеспечения не работают даже на самом лучшем скипидаре. Вот и получается: хочешь пользоваться – предоставь условия. Это я с точки зрения государственного человека рассуждаю.
С другой стороны, тому же Василию Васильевичу наше угнобление не на руку: оборонительная линия по реке Самаре, созданная его трудами, получает снабжение легко и непринуждённо за весьма скромную денежку. В государственном масштабе за скромную, а для нас-то это о-го-го какие деньжищи. Та же история с Азовом.
Запорожцы при поставках огненного припаса дорогу вдоль порогов обороняют, крепостицы по нижнему Днепру не пропускают крымцев на правобережную Украину, донские казаки не дают им хода в Поволжье: обложили Гиреев и посадили на оттоманское снабжение по морю. Ведь крымцы в основном с разбоя жировали. Земледелие в тех краях скудное: вода не в изобилии. Армию в десятки тысяч сабель не прокормить.

* * *

Это я вкратце пересказал смысл нескольких бесед с канцлером, который заезжал послушать Сонькино тренькание на гитаре. Я ей напел песенки про кузнечика и голубой вагон – они нынче довольно современно звучат. Ну а слово «машинист» нередко применяют вместо слова «шарманщик», так что никто не удивился.
Короче, возник у Голицына план, как насолить крымчакам технически. Однако детали он хотел бы обговорить, признавая неплохой уровень инженерного мышления моей реципиентки. Которая, естественно, припрягла к этому обсуждению и меня.
– Если с материка против Перекопа протянуть укрепления, а потом вдоль берега Гнилого моря прокопать вал с насыпью по северной стороне, чтобы татарская конница с разгону не прошла, то крымчакам совсем не будет ходу со своего полуострова, – закинул он удочку на пробу.
Пришлось делать вид, будто глотаю наживку. Дело в том, что этот самый Василий Васильевич, хоть полководцем показал себя и не особо удачливым, но сумел организовать выдвижение на юг очень больших сил. Мобилизовать и направить, куда нужно, ресурсы немаленького государства – дело непростое. Уж нам-то это яснее ясного: сами постоянно озабочены подбором руководящих кадров.
– Я, Василий Васильевич, в фортификации совсем бестолкова. Но про надобность воды для людей, кои станут вести работы, догадалась. То есть ты затеваешь акведук на римский манер от Днепра до самого Перекопа?
– Эм-м! Акведук? Жёлоб каменный, на опоры поднятый?
– С каменным возни много, для начала и деревянного достанет. Чай, не оскудела лесами земля русская! Ну а опоры можно и из дикого камня складывать. Слыхивала я, что секрет цемента римского мастера тутошние ведают. Каменные-то опоры не гниют. А желоб, если на него лиственницу пустить, поправления редко будет требовать. А так, смотри, – обратил я внимание гостя на карту, – сотня вёрст от Днепра до Перекопа. А уж далее можно и вдоль твоего рва и вала водоток пустить. Татары на него злиться станут, попытаются испортить, а ты их картечью. Так, глядишь, за годик-другой и остудишь самых рьяных-то.
– А на триста вёрст по берегу Гнилого моря воды в том акведуке достанет? – изобразил недоверие Голицын.
– Про это карты молчат, – сделал я Соньке задумчивое лицо. – Тут без обследования местности ничего не понять.
– И кто, спрашивается, будет такое обследование проводить? – продолжил допытываться канцлер.
– Слыхала я, будто инженер Столярова с приказчиком Дальновязовым нынче вдоль Койвы-реки брусовку через Камень тянут. Вот когда справятся, да я сама погляжу, что получилось у них, тогда и дам этой сладкой парочке рекомендацию.
– Совсем ты, Софи, от жизни отстала. По той брусовке уже три твоих колёсных корытца в Туру перекатили да грузы на тележках туда-сюда таскают. Правда, эти Столярова с Дальновязовым так и не ушли с работ и работников по-прежнему держат. Заставляют где камня подсыпать, где склон срыть поположе, шпалы менять, если не ладно сделаны, мосты укреплять. Какого-то локомотива ждут. Что это ещё за напасть такая?
– Телега с шарманкой, чтобы вагоны тянуть. Но мне из Котласа насчёт успешного завершения его испытаний пока не отписывали.
– Отпишут, не сомневайся. Бегает там уже телега и даже ломаться перестала.
Вот как оно, оказывается! Присматривают за нами. Ну и пусть их. А у нас тут очень интересный отчёт от Марфы. Оказывается, в своём пути к реке Белой она добралась только до Мурома, где тамошний смотрящий Степан уговорил девушку поменять маршрут.
Прибыл к нему боярин с просьбой срочно доставить его с отрядом на Яик по реке Самаре. Понятно же, что на наших судах это получится скорее всего. А поручение у человека спешное, отчего и просьба подкреплена как мольбами, так и угрозами. Ну и денежным вспомоществованием убедительного размера. В сложном положении оказался наш лодочного двора распорядитель. И время не терпит: некогда гонца ко мне посылать да ответа дожидаться.
К совету привлекли Консуэллу, поскольку она Софочке родная сестра. То есть если что – вступится. Так что решение о смене маршрута сестрицей моей было ратифицировано. Она, когда услышала, что река эта протекает где-то в башкирских землях, сразу сообразила, что ознакомиться с кухней этого народа сможет точно так же, как если бы отправилась в путешествие по реке Белой.
Зато Марфа удивилась. Для неё река Самара – приток Днепра. Откуда же ей было знать, что таких рек не одна! Она, когда обследовала с Фёклой Северский Донец, карты окрестных мест изучала придирчиво и про Днепровскую Самару в курсе. Да, Марфа прихватила нашу средненькую отсюда, с Кукуя, поскольку той тоже захотелось в новые места к новым людям: дочери наших матушки с батюшкой достаточно непоседливы. Вот просто видно по ним, что одним инструментом деланы на одной и той же оснастке.
Взвод охраны с баржи сопровождения частично высадился на Карачаровском лодочном дворе, поскольку в отряде нового «клиента» было около сотни оружных – нужно было освободить места. А потом и двинулись, пополнив запасы топлива в Нижнем Новгороде, куда для наших шарманок исправно доставляют нефть.
До города Самары добежали быстро, после чего принялись подниматься вверх по реке, тоже Самаре. А что делать, если рек с таким названием две, расположенных к тому же в близких широтах. Эта Самара, как и положено, сужалась и петляла до тех пор, пока оба проводника – назначенный нам царевной и взятый с собой боярином, – не указали на то, что мы добрались до волока.
И тут, едва приткнулись к берегу, налетели конные. Вымчались из-за купы кустов не меньше чем полусотней. Экипажи, хоть и невелики, на такую ситуацию тренированы, сразу скомандовали пассажирам оружным лезть обратно под прикрытие бортов, а передних всадников расстреляли почти в упор. Девять пар револьверов по шесть стволов – этого всей полусотне хватило, лошадки остались бегать с пустыми сёдлами. То есть Марфа про это более красочно написала: дым там, вопли, кровища ручьями, тела, бьющиеся в конвульсиях. И выпученные в изумлении глаза боярина.
Людишки его тоже прониклись величием момента и всласть пограбили убиенных, после чего переловили лошадей и предметно изучили содержание притороченного к сёдлам имущества. Наши в этом участия не принимали, их обязанность – почистить и перезарядить оружие, не прекращая при этом наблюдения. А только всё равно остаться в стороне у них не получилось. Снятые с тел ценности нашим ребятам под ноги и свалили: в неразберихе ведь не поймёшь, кто из речников какого из напавших завалил. Но добыча по нынешним обычаям – имущество победителя.
Лошадей трофейных Марфа глазом не моргнув даровала людям боярским вместе со сбруей и сёдлами. Также и одежду ценную, и утварь походную вместе с оружием: наше лучше, да и не надобна в дороге лишняя обуза. Монеты поделила меж своих, а несколько блестяшек с камушками отложила для хозяюшки.
Пассажиры осмотрели окрестности, разведали дорогу и дружно перетащили лодки в другую речушку – тут километра три-четыре было расстояния, если на глазок. Но, похоже, волоком этим не первый раз пользуются: тропа утоптанная.
Дальше по речушкам вышли в реку побольше. Оказывается, это Яик, как нынче именуют Урал. Вот по нему и дошли до Яицкого городка, вокруг которого селятся как раз яицкие казаки, среди которых немало башкир. Половина оружных ехали по берегу верхами, они и доложили, что крепость нынче в осаде, но пока держится.
Баржи же высаживать оставшихся стрелков не стали, а, курсируя вдоль раскинутых шатров, позволили воинам из-под защиты деревянной брони безнаказанно расстреливать хоть конных, хоть пеших, которые отвечали преимущественно из луков. Артиллерию и револьверы речники пускали в ход, только если до них пытались добраться на лодках или вплавь. Вплавь, кстати, пускались на лошадях, но не верхом, а вцепившись в седло. А артиллерией нарекли казнозарядные дюймовые фальконеты: продырявить лодку их мощи хватало.
Тянулось это четыре дня, ночи между которыми баржи проводили на якорях подальше от берега, насколько это было возможно. Да и от крепости удалялись, чтобы не мозолить глаза. Потом всё вдруг рассосалось: недружелюбные конные уехали. А наши высадили в видимости городка оставшихся людей боярских да и ушли вниз по течению.
Начиная с этого места в отчёте появились координаты пройденных пунктов и планы реки на пути её к Каспийскому морю – экспедиция стала действительно экспедицией, а проводник начал исполнять свою работу. Встреченные по берегам селения выглядели мирными, принимали путешественников не враждебно. Среди жителей всё чаще звучала русская речь. Без особых трудностей проводилась съёмка местности на карту, помечались притоки, описывались особенности русла.
Дальше река вела почти точно на юг, изрядно при этом петляя. И привела исследовательскую эскадру в Нижнеяицкий городок, расположенный на берегу моря. Марфа отдельно отметила, что наиболее влиятельными людьми здесь являются купцы Гурьевы, которые занимаются в том числе и торговлей нефтью, которую, согласно молве, добывают на реке Эмбе. Сами ли Гурьевы её добывают или покупают у кого, разбираться было некогда. Экспедиция заторопилась к Астрахани, пользуясь тем, что море Каспийское было спокойно. Нефти, естественно, взяли столько, сколько смогли увезти – тридцать тонн.
Дальше шло описание наиболее популярного сейчас маршрута через разветвлённую дельту Волги и далее через места, где количество русел становится уже поддающейся счёту величиной. Координаты Царицына, Самары и иных примечательных населённых пунктов. И приписка от Консуэллы с обещанием непременно попотчевать меня бешбармаком и ознакомить с восхитительными свойствами лапши, которая долго хранится и просто обалденно вкусна в сочетании со многими видами мяса.
Прямо сейчас экспедиционная эскадра благополучно прибыла в Муром и встала на ревизию ходовой части: на последнем отрезке маршрута поломки участились. Даже случались эпизоды с буксировкой одной баржи другой на время починки: вставать для этого к берегу сочли нерациональным.
Вот так снова обломалось наше намерение пройти по Белой, пусть и не самим. Зато добыта стратегически важная информация. Тем более такие словосочетания, как «гурьевская нефть» и «гурьевская каша» я когда-то встречал. И ещё припоминаю сюжет про эту самую Эмбу из времён двадцатых годов двадцатого века. Кажется, тогда кто-то что-то украл. Зато сейчас всё понятно, нужно гонять по Волге пароход класса «река – море». И гонять до самого Нижнеяицкого городка, который обязательно назовут Гурьевым.

* * *

Про то, как Софи становилась мамой, ничего не знаю: был в отключке. Однако, кажется, всё прошло штатно. Никакой забедолаженности я в своей реципиентке не почувствовал. А ещё она была утомлена и зверски хотела есть. Детёныш чувствовал себя нормально, поорал и успокоился.
– Ты ему титьку давала? – строго спросил я, как только прочухался.
– Давала. Только ничего он из неё не высосал. Может, только самую капельку чего-то чересчур густого.
– Это молозиво, лекарство от диатеза. Принимается один раз в жизни сразу после рождения, – объяснил я. Не первый раз объяснил, между прочим. Нет, я не доктор, но моей супруге, когда он родила второго ребёнка, тамошний акушер велел это сделать. И действительно, не было у младшенькой диатеза. А правильно это с медицинской точки зрения или простое гонево, не скажу. Потому что не доктор.
Сонька же, хоть и была крепко вымотана, инструкцию выполнила. И Герцогине пояснения дала. Тут ведь вот какое дело: доверие к словам моей реципиентки – длинная история, начавшаяся не здесь и не сейчас. Непререкаемость её утверждений уже ни у кого вопросов не вызывает. Хотя твёрдость она проявляет далеко не всегда. Если не уверена, сразу признаётся. Не жалеет времени на обсуждения. В данном же случае никакого риска нет: вреда от этого действия не будет. А если не получится положительного эффекта, то и ладно.
Хозяюшка моя наконец уснула, а я принялся за размышления о городе Велиж, оставшемся сейчас на правобережье Днепра. Ну, в самых верховьях, то есть в довольно запутанных с географической точки зрения местах. Нам с Софи удалось понять, что точка эта для плавания по реке Западной Двине весьма интересна: отсюда есть дорога к Риге – балтийскому порту, организованному ещё ганзейцами.
В последний раз, заключая договор с поляками и цесарцами, как нынче именуют австрияков и германцев, о борьбе против турок, Голицын отдал эту крепостицу в обмен на Смоленск и Киев – ради возможности использовать Днепр в качестве транспортной магистрали. Эта возможность к настоящему моменту реализована сполна. Кажется, можно бы попросить союзника вернуть Велиж обратно. Скажем, выкупить. Правда, не сразу и поймёшь, у кого его выкупать, потому что отдавали этот городок Польше, а Рига, куда мы из него собираемся плавать, нынче под шведами.
Впрочем, сил у турок немного прибавилось, потому что они всё чаще стали одерживать победы в битвах против поляков или тех же цесарцев. Нет, в политике я как был, так и остался невеждой. Но уж больно дорожка удобная! И как раз подходящая для наших корабликов. Чай, не побьют меня за спрос.

* * *

Мэри отписала, что в первом же плавании по морю Студёному прошла на запад, не слишком удаляясь от берега. Дошла до Мурмана – достаточно узкого залива длиной порядка двадцати пяти миль, где зимами вода не замерзает. Живут там мурмане, занимающиеся ловом рыбы. Заходят и поморы. Про то, кому эти земли принадлежат, тоже всё понятно: на речке Коле, впадающей в этот залив вместе с ещё одной речкой Туломой, стоит острог, где сидит воевода с отрядом стрельцов. Здесь же ведётся торг со шведами и с мурманами, которые известны мне как норвежцы. Да ещё и корабли сюда приходят из Антверпена. Бывают тут и лопари, и финны. Меха – основной товар этого региона – в продаже имеются.
Путь рекой Колой ведёт к Белому морю, как и полагается, через волок. А по Туломе ходят к шведам. Однако места здесь не слишком оживлённые, потому что отдалённые. Но очень богатые рыбой.
Я ведь помню, что незамерзающий порт Мурманск в нашей истории начали соединять сухопутной дорогой с Центральной Россией только во время Первой мировой, когда немцы перерезали сообщение через Балтику. Уж не знаю, чем там дело кончилось, но насчёт этой дороги и при Сталине какие-то телодвижения выполнялись. Непросто это было, как я понимаю. Но очень хочется.
Мне сейчас вообще много чего хочется. Ведь если Василий Голицын западёт на идею с акведуком от Днепра к Перекопу, то я «подскажу» сечение жёлоба три метра шириной и метр двадцать глубиной. Тогда по нему без проблем пройдут наши двенадцатитонные баржи. При скорости потока один метр в секунду, что сопоставимо с течением равнинных рек, потребуется подавать в этот водовод три целых шесть десятых кубометра воды в секунду. Пока не знаю, когда удастся построить насосы подобной производительности и где взять энергию для приведения их в действие.
Судя по всему, гормональный фон тела, в котором сейчас заключено моё сознание, отличается избытком эйфорина… Или как там этот гормон называется?

Глава 20. Салон беременной фрейлины

Лето тысяча шестьсот девяностого года, проведённое на Кукуе в ожидании наступления срока родов, было для Софи и временем активного общения. Кроме царевны и канцлера к нам наведывался и Борис Голицын – дядька государя. Не в том смысле дядька, что родственник, а его наставник в умениях мужских. Должность такая. И Франц Тиммерман – наставник Петра по артиллерийскому направлению. Заглядывали в гости и подруги по цеху – фрейлины её высочества. Неплохие, в принципе, девчата, но чересчур домашние.
Думаю, самодержица их нарочно к нам посылала якобы с поручением справиться о Софочкином здоровье. Таким образом она ломала местный стереотип женщины – затворницы и покорной исполнительницы воли отца или мужа. Но при этом целенаправленно занималась созданием для Софи круга общения в верхних слоях здешнего общества. Да и актуальный источник информации своей «речной фрейлине» подсовывала. Ну, там, слухи, сплетни, обсуждение новостей.
Впрочем, все четыре молодые мамы до сих пор оставались как бы в девках. Тем не менее чад своих на попечение нянек оставляли и на службу являлись. Царевна их подолгу не задерживала, но видеть подле себя желала регулярно. Не совсем чётко понимаю цель таких требований, но нутром чую некую бабскую хитрость в стиле пиар-заезда. Потому что у девушек бывают подруги, с ними всегда имеются сопровождающие из братьев или иных мужчин-родственников, может и матушка сопроводить доченьку свою или тётушка – племянницу. Короче, постепенно сформировался некий великосветский салон. В связи с положением его хозяйки – трезвый и некурящий.
Наш Пушкарь, а он нынче на Москве, не раз обсуждал с Тиммерманом самые разные аспекты дела пушкарского.
– Думаю, Франц, применение стали в стволах орудий преждевременно. Чересчур они от этого делаются лёгкими.
– Что худого в лёгкости, любезнейший Генри? Лёгкие орудия проще перевозить. И после выстрела возвращать обратно можно меньшим числом прислуги.
– Откат, Франц, откат. Ведь снаряд нужно послать с наибольшей возможной скоростью, чтобы он летел дальше. А скорость эта весьма велика и может достигать… как это по-русски? – Пушкарь задумался, пересчитывая привычные ему метры в нечто понятное окружающим.
– Четверти версты за шестидесятую долю минуты, именуемую секундой, – поспешила на помощь Софи.
– Спасибо, мадам. Я знаю, что такое секунда, – галантно улыбнулся Тиммерман.
– Так вот, если ядро вылетает вперёд со скоростью в четверть версты в секунду, то ствол, весящий в тридцать раз больше, откатывается назад со скоростью всего в тридцать раз меньше…
– Двадцать саженей в секунду, – поторопился вмешаться я. – Ломая лафет или переворачивая его.
– Да, – подхватил мысль Пушкарь. – Пятидесятишестикилограммовый ствол, бросая четырёхфунтовое ядро на четыре версты, отлетает так, что сносит всё на своём пути и ломает любые препятствия. Поэтому требуется разумная пропорциональность, на настоящий момент обеспечиваемая применением для стволов бронзы, прочностные свойства которой хорошо изучены. А орудия из неё тяжелее, отчего подвержены меньшей отдаче.
– Как же так? – удивился Франц. – Ведь пушки котласской выделки чудо как легки и подвижны, отчего полюбились пехотинцам.
– Достаточно длинный ствол с умеренным зарядом создаёт при стрельбе по открытым целям сочетание необходимой убойной силы четырёхфунтового ядра с приемлемой длиной отката. Но снаряд вылетает из них с втрое меньшей скоростью, чем предельно достижимая. Здешние мастера (а они, как выяснилось, давно применяют полировку канала ствола), выполнив копию котласских орудий в бронзе, предусмотрительно увеличили толщину стенок. И на том же лафете получили замечательное полевое орудие, также не став увеличивать вес пороха для стрельбы по близким открытым целям и увеличив эту порцию при использовании пушки для разрушения укреплений.
Пока мужчины вели столь умный диалог, дамы скромно молчали, после чего возвращались к вопросам о рюшечках, фестончиках и фасонах, перебирая при этом многие обстоятельства из жизни тех, на ком платья обсуждаемых фасонов видели.
Братья Голицыны часто спорили о политике. В основном о ходе войны, которую турки вели против Польши и Австрии. Похоже, в этом сезоне европейцам время от времени навешивали знатных люлей. Венгры вели себя как-то нестабильно. Кажется, даже между собой не пришли к единому мнению насчёт того, за кого они. Насчёт Болгарии и Валахии, которая будущая Румыния, я вообще не мог понять, из каких соображений они поступают так, как поступают. Мне и позднее не удавалось уловить логику в бурлении балканского котла. Как-то всегда ближе были вопросы простые и практические относительно того, что творится здесь, в наших краях.
Россия между тем стабильно проигрывала многим соседям в силу того, что ей частенько не везло с царями. Не в том плане, что были глупыми. Все они являлись реформаторами, а многие ещё и либералами. Проблема в том, что мало кому из них удавалось подчинить своей воле верхние эшелоны государственной власти в мере, достаточной для мобилизации всех сил на решение непростых задач, стоявших перед страной.
Самые запомнившиеся – Иван Грозный, Пётр I и Сталин – очень здорово трамбовали ближайших своих сподвижников, страхом заставив тех делать то, что должно, а не преследовать одни только собственные интересы. Ну а что тут поделаешь, если наверх пробиваются преимущественно эгоисты? Работа организатора – самый сложный из известных мне видов деятельности, отчего стремиться к власти будут или законченные идиоты, или те, кто знает, зачем им это нужно. То есть непрерывный стресс и постоянная обеспокоенность вместо простой и понятной работы, способной доставить удовольствие, если сделана отменно.
Как противодействие данному обстоятельству возникло наследование положения в обществе – передача распорядительных функций по праву рождения. Идея воспитания и обучения руководителя, осознающего свой долг и пекущегося и о пользе дела, и о подчинённых, стара, как навоз мамонта. Возможно, когда-то где-то она и срабатывала в местах отдалённых и легендарных во времена, о которых слагают былины. Но по жизни реальных успехов добивались начальники жестокие и решительные. Самых-то буйных, конечно, травили или резали, но встречались среди них и везунчики: при большом количестве вариаций чего только не случается!
Так вот. Пётр – решительный. Он способен на конфликт с боярством. Но он же и пуганый: стрелецкий бунт оставил в душе этого человека опаску за собственную жизнь. А уж каких дров он наломал – это же песня! Отсюда и наша с Софи надежда на лучшее. Перспектива устроить поудобней жизнь страны и самим в ней по уютней устроиться кажется вполне реальной, потому что нынче государь изучает жизнь ближайших соседей. Он не сможет не заметить отличий и не захотеть перемен. Тут главное – подсуетиться вовремя и не пропустить переломных моментов.

* * *

Рынд царских, тех, что приставлены были к её персоне, Софья Алексеевна переодела в мундиры, скроенные по европейскому образцу, и принялась муштровать в строю и всяческих экзерцициях, уподобляя охрану царскую армейскому подразделению. Разумеется, не сама их гоняла, а иноземные специалисты. То есть сформировала ещё один гвардейский полк, отчего к преображенцам и семёновцам прибавились ещё и коломенцы.
Вот она и трудоустроила Пушкаря (имя которого – Генри – я наконец-то запомнил), на создание для этих парней самого лучшего вооружения. Тут какая особенность? Должность рынды очень почётна. Сюда берут самых родовитых юношей. Поэтому те сами покупают себе всё необходимое. Родственники этих молодых людей обычно состоятельны и на подобные траты не скупятся.
Ну а мы с Пушкарём, естественно, сразу задумались об огнестреле. Нынешние пищали, фузеи и мушкеты созданы в расчёте на полевое сражение – на поражение удалённой цели. Качественно запыжованная современная 20-миллиметровая сферическая пуля имеет массу около пятидесяти граммов и, вылетая из без малого полутораметрового ствола со скоростью от четырёхсот до пятисот метров в секунду, на расстоянии около двухсот метров позволяет попадать в ростовую цель, надёжно выводя ту из строя.
Для нынешнего уровня технологий и доступных материалов это весьма совершенное оружие, которое, если дополнить его штыком, станет основой вооружения всех армий мира на долгие века – предки были не дурнее нас. Впрочем, штык (или его предшественник – багинет) уже входит в обиход – ничего принципиально нового нам в систему стрелкового вооружения внести не суждено.
Почему мы не собираемся предлагать револьверные ружья или собственно револьверы? Потому что дефицит металлов всё ещё остался. Потому что наши производственные ресурсы задействованы преимущественно на создании судов и хождении по рекам. Потому что, в конце-то концов, пусть трудятся местные мастера, а не наше экспериментальное производство, занятое созданием моторов и оборудования для выделки моторов.
Оснастку для массовой отливки четырёхлинейных свинцовых пуль мы поставить можем. Остаётся выяснить, какой длины ствол можно изготовить со столь малым по этим временам калибром, ведь чудовищные жерла нынешних стрелялок обязаны своими размерами прежде всего возможностям технологий, не позволяющим проводить кузнечную сварку ствола на чересчур тонком стержне. Да, стволы нынче сворачивают из листа в трубочку и проковывают шов ударами сверху. А чтобы при этом сам ствол не сплющить, внутрь вставляют стержень – работа, требующая знатного мастерства и немалого опыта.
Мы ударом бронзовой пики по раскалённой железной заготовке способны вытянуть трубку длиной пятнадцать сантиметров – раз в восемь меньше, чем нужно для ружейного ствола. На полтора метра нами вытягивается трёхдюймовый пушечный ствол.
– Генри, ты же дюймовый фальконет делал с более чем метровым стволом!
– Так то дюймовый. Он у меня вообще-то сначала имел калибр в полтора дюйма, а потом я его прокатывал, обжимая вокруг стержня, одновременно как бы растягивая в длину. Но то был дюймовый стержень, а тут всего-то четыре линии!
– В Котласе придумывают твою переломку на шестилинейный калибр. Наверняка уже и пули льют. Остаётся выписать от них готовую оснастку. А остальное уже здесь сообразим, в местных условиях. То есть и пробивание с вытяжкой, и прокатку с удлинением.
Пушкарь достал свои записи с промерами скоростей вылета снаряда в зависимости от длины ствола, прикинул что-то на логарифмической линейке.
– Надо пробовать, – проговорил он, немного подумав. – И не надо ничего выписывать, уж пули-то отлить – дело нехитрое. Куда как сложнее кремнёвый замок и заделка всего этого хозяйства в приклад. Ладно, профессор, спасибо за дискуссию. Оно как-то веселее думается после обсуждения.
А я про себя отметил, что после прибытия сюда, в Россию, наша школа испытала некоторый регресс. Не получалось концентрироваться на действительно судьбоносных направлениях, поскольку постоянно приходилось решать насущные вопросы. Новые научные кадры сейчас делали только самые первые шаги, а старые занимались их подготовкой и техническим обеспечением основной деятельности. Даже мотористами ходили по рекам.

* * *

Вернусь к вопросу неважной организации нынешнего русского общества. Его нужно как-то упорядочить, чем, собственно и занимался Пётр, ознакомившись с западными вариантами государственного устроительства. Так вот, нам с Софи в это вмешиваться никак нельзя. Власти над управленческими структурами у нас нет и никогда не будет. Можем только показывать что-то на собственном примере и честно отвечать на вопросы. Иначе мигом лишимся нашей одной на двоих головы.
Сам-то государь очень удачно попал в руки Рисовальщицы – дамы весьма эрудированной. К тому же он далеко. Зато Василий Голицын что-то зачастил с визитами и разговорами на самые щекотливые темы.
– Софья Джонатановна! Что ты полагаешь относительно введения свободы вероисповедания?
– А нечего мне про это полагать, Василий Васильевич. Попы поддерживают православного царя, а тот соблюдает их интересы. Та же история, что и с боярами, только вид из другой плоскости.
– Тем не менее и волжские булгары, и башкиры привержены исламу. Пытаться крестить их – значит раздуть междоусобицу. А ведь и те и другие находятся под рукой царя, – чётко очертил проблему Голицын.
Софи поспешила сменить тему:
– Василий Васильевич! Ты же знаешь, что религию для своего народа когда-то выбрали государи. Когда пришло время перехода от раздробленности к единству, тогда понадобилась и объединяющая религия. Вместо языческого многобожия народу привили веру в то, что, как бог един, так един и монарх. Всем это известно. Те же египтяне похожую проблему решали обожествлением фараона. Вот и не мучай меня вопросами церковными, я править государством не училась и не собираюсь. Мне мужа нужно дождаться и двигать за Камень всей семьёй.
Соньку по-прежнему тянет в дорогу. Здешние дела успели ей наскучить. Тем более что именно эта навигация принесла совершенно нескромные деньжищи, несмотря на то, что и десятой доли грузоперевозок мы не переняли – суда местной постройки по-прежнему ходят по рекам, приводимые в движения и вёслами, и бечевой, и парусом. Наши колёсные баржи заняты на дальних рейсах или на неудобных маршрутах. Плюс участились заказы на перевозку воинских подразделений и доставку довольствия гарнизонам острогов и крепостиц, которые ставят по берегам речушек в самых разных местах.
Прозорливый Строганов, построив дорогу от судоходных низовьев реки Чусовой до спокойной реки Туры через свои земли, оказался при источнике доходов от перемещения огромного количества грузов. Он честно берёт плату за перевоз по стокилометровой брусовке множества товаров и пассажиров – паровой локомотив с поездом из полутора десятков тележек преодолевает дистанцию за пять часов.
По обе стороны этого «волока» работают порты, принимающие грузы с судов местной постройки и наполняющие трюмы этих судов встречно перевозимыми товарами. Двадцать пять тонн в сутки туда и столько же обратно. По нашим временам смешное количество – всего один далеко не полностью загруженный железнодорожный вагон. Но сейчас это более чем солидно. Собственно, увеличить пропускную способность легко: добавь всего один локомотив – и она удвоится.
Тутошние мастера-лодочники уже просекли, что принятая нами двухпутная колея не с бухты-барахты взялась. По ней, если поставить тележки на обе колеи сразу, спокойно перевозится посудина шириной около двух метров и длиной двенадцать. Наша тупоносая баржа этого размера весит шесть тонн пустая и восемнадцать, когда с грузом. Таков расчётный предел. Зато если перевозить не суда, а только груз, то это можно делать независимо в двух направлениях по тридцать пудов на каждой тележке – по полтонны метрических. Лошадь по гладкому пути везёт таких тележек две, причём не очень быстро. А локомотив – больше десятка, причём со скоростью напористо бегущего человека. На Койвинской линии это уже выучили.
Ещё два волока сооружены муромскими плотниками. Яуза – Клязьма в районе Мытищ и Клязьма – Волгуша, ведущий в реку Яхрому, по которой через реки Сестру и Дубну удобный выход на Волгу. Таким образом, завершена сеть переходов из реки в реку на основных маршрутах центрального региона страны. Кто там на них трудится и кому от этого достаётся прибыль – не наша забота, потому что всех денег не загребёшь. Наша выгода – переброска товара с реки на реку с одной баржи на другую без хлопот и проволочек. Мы просто возим грузы и ни во что не встреваем. Принял груз, доставил, сдал – всё.

Глава 21. На ловца и зверь бежит

– Вот и выходит, что пушки крепостные, береговые и осадные нынче разумней лить из чугуна, – закончил своё рассуждение Пушкарь. Технически подкованный и набравшийся немалого опыта в череде огромного количества экспериментов, он пришёл к неожиданному для меня выводу. – Я для простоты мортирки малые отливал и сравнивал по прочности разные чугуны из здешних, выстреливая берёзовые чурбаки прямиком в зенит.
– Где отливал? Как? – заломила бровь Софи.
– Есть на Пушечном дворе и печи, и горны плавильные. Уж небольшой-то тигель прибавить к тому, с чем работают, невелика помеха. Один из чугунов, что из Тулы привозят, более остальных хорош. – Ничего удивительного не вижу в том, что Генри обратил внимание на качество материалов. – Поехал я, разыскал мастера. Сам он себя кузнецом считает и мастерством своим гордится, но на самом деле владеет большой кузней, где и выплавление чугуна заведено. И железо себе он сам делает, из коего ружья производит. А ты говаривала, будто желаешь, чтобы тутошние мастера без нас всё наилучшим образом делали… – замялся наш главный по артиллерии.
Сомнения его мне понятны: сам он организаторскими способностями не отличается, зато инженер отличный. К тому же исследователь. И, осознавая свою беспомощность в условиях отсутствия поддержки, пришёл согласовывать действия, требующие административного ресурса и финансовых вложений.
– А как звать того мастера? – спросила Софи, начиная обдумывать беседу с царевной, поддержкой которой хотела бы заручиться.
– Никита Демидов по прозванию Антуфиев.
По нынешним временам расшифровываю: Никита сын Демида внук Антуфия. Так уж нынче заведено, что отчества частенько становятся прозвищами, которые выполняют функцию фамилий. Мной, жителем более поздних времён, эти моменты воспринимаются именно так. То есть отец его был Демидом Антуфьевичем, что звучало как Демид Антуфьев сын. Но для меня важно слово «Демидов» – это же фамилия целой династии уральских заводчиков, как раз в области металлов специализировавшихся. Но нынче этот Никита трудится в Туле, а почему крепко сидящие на том самом Урале Строгановы не плавят чугун и не льют пушки, я уже выяснил.
Салон беременной фрейлины между щебетом о фасонах платьев и сплетнями о столичных происшествиях затрагивал многие вопросы нынешней современности. Оказывается, привилегию в металлургии казна желает оставить за собой. Нашли ведь медь по Каме. Строгановы нашли. Или из их людей кто-то, или в их землях. Но ставить производство стала казна. Даже добывали какое-то время руду и выплавляли металл. Пыскорский то ли рудник, то ли завод, расположенный выше Соликамска. Но потом всё там захирело без чудотворного пенделя. Ну да про медь другая песня.
Железоделательные казённые заводы на том же Урале тоже есть. Один стоит на притоке Туры реке Нице. А второй не совсем казённый, а монастырский – на реке Исети, которая впадает в тот же Тобол, что и Тура. Оба выплавляют сыродутное железо. Вот и вся индустрия. Остальной металл, как мне кажется, поставляют кустари вроде того же Демидова. Нет, я не противник малого бизнеса, но для страны столь изрядных размеров их потуги не обеспечат изобилие конструкционных материалов. А нам оно, это изобилие, необходимо как воздух. Мы почему прялки выпускаем? Да потому, что они практически цельнодеревянные. Металла на них совсем мало уходит.
А тут вдруг образовалась весьма интересная композиция из благоприятно сложившихся обстоятельств. Люси проехалась и вверх, и вниз по реке Туре, снимая на карты устья притоков и селения, то там, то тут уже возникшие. И в процессе подготовки к наблюдению Луны на Кушвереке обратила внимание на то, что магнитное склонение нехарактерно для здешней местности. Полноценно семиклассно образованный Билл заподозрил наличие магнитной аномалии, причину возникновения которой ребята быстро отыскали – немалая гора, где часто встречаются массивы камня, отклоняющего стрелку компаса.
Отколупнули его и послали в Котлас, где мигом подтвердили, что это магнитный железняк. Я не то чтобы коренной уралец, но приходилось жить в этих краях, сказы Бажова читывать и кое-что из Евгения Пермяка мимо меня не прошло. Особенно запомнилось повествование про рукавицы и топор. Но и повествование про гору, в которую без конца били молнии, тоже из памяти не изгладилось. По всему получается, ребята наткнулись на гору Благодать. Нынче её ещё не раскапывали, так что металла тут надолго хватит. А потом и гору Магнитную найдём.
И вот царевне для нового полка требуется сотен пять качественных мушкетов. Пушкарь встретился с человеком, который наверняка сумеет сделать их. Остаётся сообразить, как дать частному лицу доступ к недрам, на которые царская казна нынче усиленно накладывает лапы. Приёмы наши производственные и оснастку мы Демидову передадим, ничего не требуя взамен, потому что выгоду получим от возможности покупать железо и чугун. Только это нужно хорошенько обговорить заранее. Интересно, позволительно ли будет убедить правительство принять на себя некоторые обязательства разрешительного характера? В прошлом варианте истории, как я теперь понимаю, именно Демидову Пётр велел плавить чугун на Урале.
Опять же, этот нынешний Демидов! А он, случайно, не крепостной? С подобного рода обстоятельствами в эти времена можно крепко встрять. Это ведь всё не так, как было в известной мне истории, а лет на десять раньше. Хотя и история мне ведома только отдельными кусочками: я ею интересовался как-то ближе к разного рода коллизиям или интересностям примечательным. А имена и даты в моей бестолковке неважно держатся.

* * *

– Ох, и большая же у тебя печь, Никита Демидович! – Царевна опасливо покосилась на пышущий жаром каменный «термитник», вокруг которого сновали чумазые работники. – Так что, пришло время выпуск делать?
– Как есть пришло, самодержица, – кивнул крепкий бородатый мужик с чуть наметившейся залысиной, малозаметной из-за надвинутой чуть не до самых бровей войлочной шапки. То есть совсем незаметной, но я видела, когда он эту шапку снял и отвесил самый настоящий земной поклон.
– По имени обращайся, – не вовремя вылез с замечанием Пушкарь. – Она же не обращается к тебе по должности, а со всем уважением называет. Вот и ты учтивость прояви. Софь Севна! – переключился он на регентшу. – Отгони прочь пушистых фрейлин, а то на них от жара волоски мехов драгоценных спиральками скрутятся. Воротник выше носа, поля шапки на брови и глаза сим стёклышком заслони. – Покосился на нас с Софи и снова повернулся к Демидову. – Мы готовы, Демидыч. Дальше тебе распоряжаться.
Между тем фрейлины-боярышни послушно отошли подальше, оставив на месте только трёх упакованных в плотную мешковину зрителей – нас с царевной и Пушкаря.
Ну, там дальше было пробивание летка, выпуск расплавленных шлака и металла – я такое видывал и на Чусовском металлургическом, и на Таганрогском трубном. На трубном ещё и непрерывную разливку стали смотрел – мартеновской стали. А на Чусовском – чугуна. Нет, я там хоть и был по работе, но к основному процессу отношение имел только в качестве экскурсанта.
Однако красота горячего металла не оставила ни мой разум, ни Софочкино сердечко равнодушными. Впервые моя реципиентка наблюдала похожую картину в Вулвиче, когда отливали якорь для флейта. А вот Софье Алексеевне подобное зрелище внове. Между прочим, кое-кому от подобного вида неслабо вставляет. Опять же, жар огромной массы буквально пылающего металла – то самое излучение, которое является одним из основных способов теплопередачи. Огненные брызги, всполохи, деловитое роение работников – зрелище получилось необычным.
Потом Демидов, который пока Антуфьев, но точно Никита, потчевал дорогую гостью в собственном доме. Это вообще-то крутизна небывалая. Изба, окружённая стражей из царских рынд, наряженных в мундиры европейского кроя. Фрейлины, помогшие царевне сменить наряд с дерюжного на подобающий её положению парчовый. Ну а там после обмена впечатлениями и разговор о заказе ружей для Коломенского полка начался.
Образец, сделанный Пушкарём, от обычных нынешних фузей или мушкетов принципиальных отличий не имел – та же гладкоствольная дульнозарядка с кремнёвым замком, только калибр в полтора раза меньше да пуля втрое легче. Мастер Никита эту разницу сразу приметил и крепко призадумался: он ведь понимает, насколько непросто будет выдержать такой размер. Генри принялся объяснять детали, отчего разговор принял техническую направленность.
Фрейлины – те, что из боярышень – загрустили, зато Софи с царевной ни слова не упустили из сказанного. Так что сговорились о встрече в Котласе после ледостава, когда сухопутные дороги станут проезжими. С наскоку, одними только словами этого пока ещё кузнеца убедить не получилось. А вот отлить из чугуна четырёхфунтовку он взялся. Но попросил для неё той руды, которую доставили из-за Камня. Ведь сегодня он как раз из неё пробную плавку проводил и результатом остался доволен.

* * *

Вернувшись на Кукуй, Софи очередной раз «подбила бабки». С деньгами напряга нет, поступают исправно. А вот картина движения судов по рекам словно замерла в постоянной позиции. Один стотонник снуёт по Волге сверху вниз от Твери до Астрахани и обратно. Второй гоняет по Оке – Волге – Каме между Соликамском и Орлом. Три самоходных баржи за навигацию выполняют три рейса по маршруту Архангельск – Соликамск и обратно, одна мотается между Вологдой и тем же Архангельском. Ещё одна – между Архангельском и нашим сухим волоком, да пара снуёт от этого волока до Нижнего Новгорода и обратно. Да ещё три, ходящие одним отрядом, заняты картографированием.
Итого одиннадцать моторизованных плавсредств. Да полтора десятка заняты перевозками по Дону от Иванова озера до Азова. И всё? А где остальные?
Оказывается, ждут новых моторов, потому что поставленные на них трёхдюймовые высокооборотники разрушили подшипники, после чего сломали себе коленчатые валы. Понятно, что эти движки ушли в переплавку. С более надёжными низкооборотными шестидюймовыми приключился износ поршневых колец, отчего для них наступила пора капремонта. С таким трудом наладившийся темп производства моторов – штука в месяц – сломался. Потому что все заняты поправлением неисправностей и перестройкой одних двигателей в другие.

* * *

После родов Софи приходила в себя больше недели, после чего всплакнула, глядя на свой растянувшийся живот.
«Отключись, – попросил я её. – Дай мне поуправлять телом без твоего вмешательства».
«Надолго?» – полюбопытствовала она.
«Для начала хватит и четверти часа».
И Софи ушла в отключку. А я принялся качать пресс. Ножнички там, велосипед, мостик. Потом отжимания и подтягивания – это уже для плечевого пояса. Как-то я раньше этого не отмечал, однако тело Сонькино порадовало меня гибкостью, подвижностью и упругостью мышц.
«Интересные, однако, фортеля ты выделываешь! Дай-ка я сама», – попыталась перехватить управление моя реципиентка.
«На первый раз достаточно, – остановил я её порыв. – Рано тебе всерьёз нагружаться. Лучше перед сном верхом проедься спокойным шагом. Этот период осени называется бабьим летом. Красота кругом, листья нынче ярко-жёлтые. А для Чарлика нужно сделать коляску, чтобы он мог гулять лёжа. Детям необходим свежий воздух».
Не хотел заострять на этом внимание, но коляску Софи делала сама. Ковала, пилила, строгала – за время беременности она успела соскучиться по физической работе. Сама мыла пол и готовила, потчуя не только мамок, но и охранников. А их теперь при ней восемь: два сермяжника из числа котласских охотников, тёмно-зелёные преображенцы, лазоревые семёновцы и в бордовых мундирах коломенцы.
По моему совету будущих гвардейцев царевна специализировала: преображенцы – пехота, семёновцы – рейтары, то есть верховые пистолетчики, а коломенцы – драгуны, конная пехота. Если Софи гуляет верхом, то охраняют её семёновцы и коломенцы, а если пешком – сопровождают сермяжники и преображенцы.
Как-то так сложилось, что пост номер один сейчас – царевна, а пост номер два – её «речная» фрейлина. Но при царевне дежурят по шесть бойцов из каждого полка, а при фрейлине – только по паре. Ещё по одной паре гвардейцев, то есть шестеро, охраняют оставшихся четырёх фрейлин, которых царевна поселила в Коломенском вместе с сыновьями.
Прикольная ситуация, не находите? Всем известно о наличии у юного государя пяти незаконнорожденных детей, которых несогласованно и непродуманно нарекли одним и тем же именем – Фёдор. Пять Фёдоров Петровичей. Кто из них наследник? Тот, на чьей матери государь женится. Это я так понимаю. Потому что признавать царём ребёнка, родившегося вне брака нынче не принято. Так вот, Петру это будет глубоко фиолетово. Я-то знаю.
Сам Пётр нынче в Лондоне, куда отправился после почти года, проведённого в Голландии. Лиза пишет не очень часто, но длинно и подробно. Читать эти письма Сонька мне не позволяет, а только пересказывает отдельные моменты. Похоже, многое в них предназначено не для мужчин.
Ещё заметил изменившийся облик царевны. Конченой стройняшкой она не сделалась, но некоторая полнота ушла, сменившись приятной мягкостью женственных форм. Плюс макияж, наносимый умелой рукой. Похоже, наша Лиза-Рисовальщица провела курс боевой раскраски, а номенклатуру косметических средств из моей памяти «срисовала» Софи. Потом потрудился Аптекарь, не забывая проверять на токсичность результаты своих озарений. Это не за один год появилось, потому что начинали они с Гарри ещё в имении под Ипсвичем. Потом, припоминаю, взяли за основу пудры какой-то мыльный камень – нынешние названия не всегда узнаваемы.
Не уверен, что уже изобретено всё необходимое для выполнения безупречного макияжа, однако девчатам есть чем накраситься. Вообще-то косметика известна со времён фараонов, так что не на пустом месте начинали. А тут вот и мне стал очевиден несомненно положительный результат – Софья Алексеевна теперь выглядит привлекательно.
Заодно, раз уж начал растекаться мыслью по древу, упомяну ульи с извлекаемыми вверх рамками. Из России всегда вывозили мёд и воск. Пасеки, уставленные пчелиными домиками, здесь давно в ходу, однако так, чтобы с рамками для сот – этого нет. А у нас в Муроме и лесопилка, и рейсмусный станок, и народ умелый, а моторы стали поступать с задержками. Надо же людей чем-то занять, потому что с выделкой судов спешить не надо. Пасечники постепенно оценили эти удобные сооружения и начали их раскупать.
В форму Софи вернулась уже к концу октября. Не так чтобы в совершенно девические формы: руки стали крепче, а плечи массивней – силушки заметно прибыло, хотя и раньше хватало. Погоревав вместе со мной о том, что Демидова нынче с места не стронуть – ему пока и тут неплохо, потому что вместо мушкетов калибра двенадцать и семь он взялся за изготовление 20-миллиметровых, – на комфортабельной барже в сопровождении нянек и охраны заторопилась в Архангельск. С заездом в Котлас, разумеется.
Здесь её порадовали вымощенные бетонной плиткой дорожки и гильза для шестилинейки, выполненная из «звонкого» картона. Ни с бумагой, ни с полиэтиленом наши технологи не справились, зато из варёной пакли и расплавленного полимера наловчились прессовать трубочки – основу перезаряжаемых гильз со штампованным донышком из железа. Переломок, однако, сделали лишь пару штук: все слесари и кузнецы занимались моторами. Да и маловато их оставалось, этих мастеров, потому что была навигация, где эти же люди трудились шарманщиками. Подготовленных-то специалистов по-прежнему не хватает. А нынче народ снова собрался в Котласе и оснащал изготовление стволов.
Шестилинейной пикой удавалось вытягивать трубку только на двадцать сантиметров, после чего её следовало раскатать, удлиняя и обжимая вокруг стержня, удерживающего калибр. Это пока получалось не каждый раз и с огрехами. Технология новая, Билла всё ещё нет (он так и застрял на реке Туре), отчего некому шашкой махнуть и распорядиться волевым решением. Прорва времени уходит на споры. Пришлось задерживаться и вникать: катать не плоский и не прямоугольного сечения длинный раскалённый предмет, удерживая внутри холодный стержень – дело новое. К тому же наружную форму хотелось приблизить к круглой. Плюс скорость движения заготовки: если подавать её медленно, тепло уходит в валки, и греть ствол нужно перед каждым прогоном.
Пришлось проводить мозговой штурм. Потеряли день на споры, но до завершения эскизов решение довели. Далее последуют новые отливки, доводка и череда проб – без нас управятся. И Соньке нынче некогда разбираться в тонкостях, тянет бабу туда, куда должен прибыть её ненаглядный Ричард. Сынком мужа порадовать и самой ему порадоваться. Она нынче всё чаще меня отключает, чтобы грезить без ехидных комментариев собственного внутреннего голоса.

Глава 22. На край света

– Никак у меня из головы не уходит этот Кольский острог, – сетовала Мэри, потчуя нас с Софи красной икрой, которую мы намазывали поверх сливочного масла на ломти белого каравая и запивали настоящим чаем с настоящим сахаром. Чай привезли из Соликамска – китайский. Масло из Костромы. Пшеница откуда-то из Поволжья или орловская. Сахар с Ямайки.
Мы сейчас находимся в одном из важнейших узлов торговых путей России – Архангельске. Раз уж к слову пришлось, добавлю: хранение икры в стеклянных банках Консуэлла давно отработала. Поморы все добытые «рыбьи яйца» свозят прямиком сюда, на корабельный двор, уже в упакованном виде и получают за это плату. Почему именно к нам? А больше негде им взять резиновые прокладки, которые служат только один раз. Да и банки тоже привозные, из Англии – наш четырёхпинтовый стандарт в два с четвертью литра. Сами-то банки вместе с икрой уплывают в центральные области России, откуда возвращаются уже с чёрной икрой, после чего безвозвратно уезжают в Европу.
Никак не удаётся исключить из деятельности коммерческую компоненту – таковы нынче люди вокруг. Те же шкурки носителей ценного меха наши лодочники скупают попутно у охотников, а потом свозят на наши дворы или просто продают, если встретится покупатель, который даст хорошую цену. Что удивительно, хотя деньги на приобретение пушнины тратят свои, выручку отдают хозяину – нам с Софочкой. Это тоже часть нынешней мировоззренческой модели тех «людишек», кто считает себя нашими.
Возможно, не все и не всё отдают – кто же за этим уследит?! Однако деньжищи приходят огромные. Народу что, казармы лодочных дворов так нравятся? Или кормёжка? А может быть, выдача спецодежды и обуви? Или народ столь высоко ценит прикаянность и востребованность? Или пришлась по душе жизнь в нормально организованном окружении?
Не знаю, не доктор. Заметил только, что на треуголках «людишек моих» на левом «прищепе» у всех появилась круглая бляшка-пуговица из белого блестящего металла с буквой «С». Как я понимаю значение сего символа – Софочкин человек. Нынче, когда похолодало и народ переоделся в ушанки, эта бляшка заняла место кокарды. Пусть их. Если желают, нехай носят. Так что там про тот острог Мэри говорит?
– Понимаешь, Софи! Горло Белого моря – непростое место в навигационном отношении. Если ветер встречный, то обычному паруснику его не пройти. Иногда суда неделями ждут милости Эола. Ты могла этого не заметить, потому что мы сюда добрались, уже будучи готовыми идти очень круто к ветру, отчего ширины пролива было достаточно для лавировки под косыми парусами. Но наши новинки пока большинством мореходов не подхвачены. А осенью купцы могут досидеть до того, что с севера нанесёт льдов. Тогда или вертайся в Архангельск, или вмерзай там, где придётся, – продолжила рассуждать Мэри.
Соня ободряюще кивнула, давая понять, что ждёт продолжения.
– Понимаешь, у нас образуется прорва смолы и поташа, которые можно отвезти в ту же Испанию и поменять там на медь.
– Поташ-то откуда? – не понял я.
– Топим мы худым древесным углем, что остаётся после выгонки скипидара. В золе этого карбоната калия много. Бабы, что щёлок делают, приметили, будто намного больше обычного. Стали разбираться и смекнули: в газах, уносимых пламенем, этого карбоната улетает очень много, а при тлении он весь остаётся в золе. Кстати, в золе, что из кузниц, поташа тоже мало из-за дутья.
– Ну ладно. Возить в Испанию. При чём тут Кольский острог и горло Белого моря?
– Так из Мурмана возить ловчее. Хоть круглый год приходи и уходи. Только вот дорога до него реками непроста. С одной стороны, целая цепь озёр, между коими имеются протоки и из которых вытекают реки, ведущие куда надо. С другой – реки эти местами очень быстрые, да ещё и с перекатами и порогами.
– Сама бегала смотреть? – заинтересовалась Софи.
– Практикантов послала с проводником из местных. Они-то, тамошние, ходят этим путём, но большой груз возить не любят. То есть проход водой от Кольского острога до Кандалакши имеется, однако, чтобы наладить грузовое сообщение, нужно крепко потрудиться и солидно вложиться.
– А ещё нужно убедить тех же голландцев или англичан приходить не сюда, а туда. А русских купцов – тащиться втрое дальше непонятно зачем. Не выйдет. А самим – «Агата» в Архангельск не каждый год приходит, а «Энтони» нынче вообще нарасхват. Да и нам он надобен: кто ещё привезёт те же металлы?
– Есть уже судно своей постройки размером примерно с «Агату», – улыбнулась Мэри. – Иван его следом за «Зябликом» построил по сходной схеме, только что борта не стал разваливать и штевни второй раз наклонять. По Белу морю сейчас ходит, не сегодня так завтра вернётся. «Селеной» его нарекли. И не надо так пучить на меня глаза, оба экипажа я полностью подготовила. Науки зимами в классах, а практика в навигацию на шхуне. «Зяблик» тоже должен с Мезени вернуться. Команды на них на обоих из одних поморов.
– «Селену» чем вооружили?
– Три мачты с косыми нижними парусами и прямыми марселями и брамселями. То есть на бизани крюйсель и брам-крюйсель. Ну и кливера со стакселями в комплекте.
– Ходила на нём? – продолжила расспрашивать подругу Софочка.
– Нет. Муж не позволил. Непраздна я.
– Вовремя ты управилась с подготовкой кадров, – встрял ваш покорный слуга.
– Всё равно неспокойно себя чувствую, – смутилась «Марь Иванна», – маловато у парней опыта. А тут повеление от царевны Софьи пришло: возьми и завези её курьеров в Голландию поскорее. Не отказать и на весну не отложить: не дело нам с ней ссориться. Надеюсь, успеем.
– Какие же это курьеры, когда вместо короткого пути посуху собрались вокруг Скандинавии бежать? – удивилась моя реципиентка.
– Война нынче в Польше. Всё войско против османов вышло. Оттого на дорогах озоруют так, что даже посольства грабят. Наше-то великое не тронули потому, что оно и впрямь великое. Нынче через те земли без сопровождения драгунского полка соваться боязно. Так мне царевна и отписала. А посланцев в чужие руки отдавать нельзя. И послания ихние тоже. И оттягивать с этим не следует: путь действительно неблизкий.
– Когда про вооружение «Селены» спрашивала, то имела в виду пушки, – вернулся я к важному для меня вопросу, сообразив, что не иначе как матпомощь везут юному царю. Небось напокупал там диковинок. А то и целый корабль.
– Трёхдюймовкой, как на «Энтони». Книппели к ней чудо как хороши. А что ещё нужно, чтобы уйти от пирата? Рубани по такелажу – и смывайся.

* * *

«Энтони» привёз недобрую весть. Ричард Клейтон женился в Англии на какой-то тамошней графине, потому что его брак с Софи родственники признали неправильным. По их мнению, таинство венчания не может проводиться женщиной, к тому же не имеющей соответствующего сана, который ей ни за что не получить, потому что баба. А тут подросла давно запланированная для него родителями невеста. Состоятельная, с положением в обществе и собой недурна.
Сонька рухнула в уныние и проявляла себя только для того, чтобы покормить Чарлика (да, она отказалась от идеи привлечь к столь ответственному делу кормилицу, как заведено в эту пору среди благородных дам). В результате на посту оставался я: прилежно питался и много двигался, чтобы наш один на двоих организм исправно работал. Задачи-то у нас, как ни посмотри, общие. Хозяйку же старался не тревожить, а радовать.
Признаться, хорошего вокруг было достаточно. Корабельный двор действовал без сбоев. Четвероклассники проводили много времени в химлаборатории, отдыхая в мастерских за изготовлением деревянных ходиков с маятником и приводом от гири. Металл для деталей механизма в них применялся в минимальном количестве.
На верфи строились промысловые карбасы – малые, на четверых гребцов. И ещё я приметил в процессе сборки наши двенадцатитонные баржи без гребных колёс или моторов. Тупоносые и тупозадые, они явно предназначались для буксировки. Или толкания? И на носу, и на корме каждой просматривались элементы, намекающие на возможность сцепления последовательно.
Ещё на стапеле завершалась постройка буксира. Не шестиметрового коротышки, а двенадцатиметрового, с колёсами выше человеческого роста – явный возврат к классике и вынос оси подальше от уровня воды. Так на этом буксире тоже и нос, и корма тупые, а колёса на середине длины. Напробовались наконец-то новинок. Я нарочно не порицал самовольств, тем более что уследить за ними был не в состоянии. Практика – критерий истины. А шишки людям нужны не меньше, чем ягодки.

* * *

– Это руда, из которой вогулы выплавляют медь, – объяснял мне взрослый уже школяр. – По описанию процесса, с их слов положенного на бумагу, не очень понятно, как проходит извлечение металла. Яма, уголь, дутьё, лепёшка в куче мусора и шлака. Я начал с прокаливания в тигле. В закрытом горшке всё спеклось в комок, масса которого не сильно отличалась от исходной. А в открытом масса изменилась заметно. Но главное, вонищи было немерено. Я, как это приметил, вспомнил, что вогулы руду в кострах обжигают. То есть при обжиге с воздухом проходят химические превращения, а при простом прокаливании особо сильных изменений состава объективными методами не фиксируется.
Я благосклонно кивнул, давая понять, что жду продолжения.
– Ну, тогда стал прокаливать в закрытом тигле, подавая в него воздух через трубочку, а получающийся газ через другую трубочку собрал над водой в перевёрнутом сосуде. Так массы у меня шибче не совпали. Вроде как пропало что-то, а это противоречит закону сохранения. На всякий случай взвесил воду – потяжелела она. То есть газ растворился и увеличил плотность, а лакмус показал кислоту. Но не такую, как купоросное масло, слабее.
– Газообразный окисел серы! – догадался я.
Дело в том, что про получение серной кислоты в школьном курсе был целый урок, но был он очень давно и запомнился мне не во всех деталях. Там газообразную окись серы растворяли в воде и ещё обращали внимание на то, что, в зависимости от того, сколько атомов кислорода присоединит к себе сгоревшая сера, кислота получается или сильной, серной, или слабой, сернистой. Я как раз из этого примера и запомнил, что у серы бывают разные валентности.
– Попробуй сильнее нагреть тигель перед началом подачи в него воздуха. Ну и сам воздух пускай медленней, чтобы он дольше оставался в горячей руде. Сейчас очень важна именно кислота. Хотя ты ведь и медь извлёк из прокалённого остатка?
– Извлёк. Нагревая с толчёным углем. Судя по плотности, чистую. После выдержки расплава в железном стакане она не расслоилась, только немного шлака всплыло. Что дальше делать?
– Ты Ивану об этом рассказал?
– Рассказал. Он велел всё подробно описать и отправить Гарри.
– Молодец Иван. И ты молодец. Всё правильно делаете.
Зачем мне требуется кислота? Для начала доложу, что именно с кислоты начинается химическая промышленность. Её пока нет, этой промышленности, но пора начинать организовывать. Тут вот какая интересность. Экспериментаторы в области мыловарения получили глицерин, который ума не приложу где использовать, кроме как для косметики. И ещё они выделили стеарин, для извлечения которого требуется серная кислота. Без стеарина мы тоже легко обойдёмся, когда доберёмся до нефти и наладим её перегонку. Но в той же череде так и не постигнутых мною превращений жира во всякие разности присутствует ещё и солидол – густая смазка, которой до сих пор мы не располагали.
Дальше всё просто: людям нужна кислота – люди делают солидол. Кто я такой, чтобы препятствовать? Тем более что разбираться в деталях мне решительно некогда, общую бы картинку из виду не выпустить! Понимаю только, что для получения густой моторной смазки нужна серная кислота, для которой требуется медная руда.

* * *

Трёхмачтовая «Селена» вошла в Северную Двину буквально на второй день после прибытия «Энтони». Капитан отчитался, что всё на ней в исправности, хоть прямо сейчас в Европу иди. И посмотрел на нас с Мэри, как будто спрашивая, есть ли для него груз.
– Поташ? Смола? – обернулась к подруге Софочка.
– Пряжи ещё пеньковой накопилось пол-амбара, – припомнила Марья. – И рогожные мешки из-под зерна горой лежат. Да и мёд с воском в небольшом количестве, пиломатериалов сколько-то соберём. Есть чем наполнить трюмы. Порожняком не пойдёт. Одна незадача – море вот-вот замёрзнет, – продолжила она мысль. – Только сомнения меня гложут. Василий молодой совсем. В смысле – опыта у него мало. Не бывал он в европейских землях капитаном, а там и зимовать придётся.
– Давай я с ним схожу, – вскинулась Софочка. – Тошно мне на месте сидеть да кручиниться. Мне бы саблю да коня, да на линию огня, – поддержал я реципиентку шуткой из моего времени. – Хочу терзать, – завершила мысль Софочка, – так хочу, что от этого у меня молоко может скиснуть, и Чарлик станет голодать. Так что завтра нас тут уже не будет. Объявляй погрузочный аврал. Хочу апельсинов, а сюда их не привозят.
Вот и вытряхнулась моя хозяюшка из уныния. Я уже чувствую растёкшуюся по всем её жилочкам дрожь нетерпения – пройти по морю на трёхмачтовом паруснике, который обещает быть неплохим ходоком. Его же Иван строил – видевший кое-что на английских верфях, участвовавший в «поправлениях» куттера, сам ходивший в каботажных плаваниях на «классике». Иван, проштудировавший «Доктрину морской архитектуры», вышедшую из-под пера самого Энтони Дина, и построивший в корне противоречащий этой доктрине «Зяблик».

Глава 23. В полярных водах

Как ни спешили со сборами, вышли только утром следующего дня с рассветом. Ночь прошла в бумагомарании: разросшееся на полстраны хозяйство требовало пусть и не управления – на местах сами с усами, – но хотя бы координации и понимания, чем занимаются остальные. А я на время Софочкиного ухода в себя эту сторону упустил совершенно: ну вот не моё это дело – администрирование.
Да и погрузка заняла больше времени, чем думалось, хотя готовились загодя – потому что и судно далеко не крошечное, и товаров нашлось немало кроме тех, о которых Софи знала. Поверх поташа, пеньковых ниток и смолы загрузили и мёд, и воск, и непряденую пеньку тюками, и много ещё чего разного понемногу – грузоподъёмность «Селены» больше двухсот тонн. А собственно причина нашего вояжа – всего-то два хмурых здоровяка в мундирах Преображенского полка, с увесистым сундуком – поместилась в одну каюту.
Пока отчаливали и выходили в море, я постарался уйти в отключку: хозяюшка кормила Чарлика. Потом, когда она насильно вернула меня к действительности, пришёл помощник капитана с парой матросов. Они принесли одежду для выхода на верхнюю палубу: меховые штаны на матерчатых лямках, того же материала куртки и колпаки, как у Робинзона – всё из нерпы. А также варежки, шарфы и сапоги из «рыбьей кожи», пахнущие касторкой. Настоящее полярное обмундирование, потому что даже портянки суконные в комплекте.
Примерка, облачение – и, оставив сыночка под присмотром нянь, моя реципиентка выбралась на палубу. Тут реально свежо, ровный влажный ветер студит лицо, отчего прикрывающий подбородок и щёки шарф совсем не лишний. Судно движется левым галсом, явственно наклонившись в сторону подветренного борта. Справа отчётливо виден берег, припорошённый снегом. В набегающих на него волнах покачиваются льдинки. Тоненькие, прозрачные, они видны только в зрительную трубочку. Зато море пока чистое. Свинцовое небо без единого просвета, умеренное волнение и очень плавная килевая качка скромной амплитуды.
Оценив обстановку выпуклым морским глазом, Софи принялась за осмотр нашего дома на ближайший месяц (быстрее нам до Амстердама не добежать), в горячке сборов как-то не до этого было. Острый, плавно сбегающий к окончанию нос, увенчанный умеренной длины бушпритом. Линия борта, изогнувшись перед фок-мачтой, идёт прямо до самой кормы. Мачты прямоугольного сечения – пустотелые – почему-то лишены реев, хотя в нужных местах наблюдаются некие конструкции для их крепления. И ещё в стенках мачт видны скромных размеров круглые иллюминаторы. Все три основных паруса бермудские. Их верхние окончания подняты почти до вершины мачты, где наблюдается короткое расширение мачтового «дерева». Не иначе «воронье гнездо» – место для наблюдателя.
Чувствуется поворот на десяток градусов правее, матросы выволакивают на палубу «колбасу» скатанного трубочкой паруса. Боцман руководит, изредка отдавая команды прямо в тело мачты, после чего идущие вверх канаты натягиваются, поднимая полотнища. Два больших стакселя и ещё один кливер быстро и без задержек занимают свои места. Пройдя узости, «Селена» добавила парусов и заметно ускорилась. Узлов до семи, если на глазок.
Софи прошла в корму к рубке – будке, которую местные именуют казёнкой. За ней расположена артиллерийская башня – маленькая, деревянная, с зачехлённым торчащим менее чем на метр стволом трёхдюймовки. Неинтересно. Вошла в рубку, открыв снабжённую рычажным запором дверь и переступив через комингс. Эти относительно высокие пороги в остальном мире пока не в ходу, однако Софочкин папа их давненько придумал, на «Агате» они используются – помню ещё по первому впечатлению от знакомства с флейтом.
В рубке у штурвала стоит рулевой, поглядывающий то на компас, то в маленький иллюминатор справа. Здесь же левее – вахтенный начальник. Вперёд отсюда смотрят два застеклённых окошка с полметра шириной, и из точащей из пола тумбы выглядывают окончания переговорных трубок. Намного интересней потолок с перископом. Простым зеркальным перископом и рукоятками управления дальномером, установленным на крыше.
Поздоровавшись с вахтенными и испросив разрешения, Софи с удовольствием покрутила этой немудрёной машинерией, но из-за постоянного смещения поля зрения, вызываемого качкой, быстро оставила столь утомительное занятие. Только и засекла один разок расстояние до береговой черты, после чего «наигралась».
Прямо из рубки мы спустились на нижнюю палубу в штурманскую. Здесь, кроме компаса и обстоятельных часов, находятся и манометр лага, и механический счётчик расстояния, колёсико которого сдвигается на один щелчок при каждом опрокидывании ковшика, наполняемого из трубочки от заборника давления набегающей воды.
– Привирает, конечно, – не дожидаясь вопроса, доложил находящийся здесь же моряк. – Но с учётом поправок получается точнее, чем по счислению. А часы проверим только в Амстердаме, – добавил он, заметив наш взгляд, брошенный на циферблат с двумя стрелками.
Комингсы, почти герметично запирающиеся крепкие деревянные двери, каждая из которых «имя прилагательное», поскольку приложена своей плоскостью к плоскости переборки. Иллюминаторы, снабжённые деревянными же «захлопками» изнутри. Наискосок положенные доски палуб и переборок, отчётливо делящих корпус на изолированные друг от друга объёмы. Ток воздуха внутри мачт, создающий вытяжную вентиляцию. Переговорные трубы и лебёдки, спрятанные от воздействия солёной воды под палубу. Здесь реализовано многое из того, что вошло в обиход где-то веке в девятнадцатом. Или так и не вошло, потому что корабли стали строить из железа.

* * *

Выйдя из Двинской губы, мы легли в бакштаг. Команда спустила бермудские фок, грот и бизань, легко подняв брам-реи вместе с брамселями: лебёдки и крепкие тросы сделали эту работу не такой уж тяжёлой. За брамселями последовали и марсели. А до меня дошло, что паруса-то тут, оказывается, рейковые. То есть реи, конечно, отнюдь не тонкие. На парусах не наблюдается ни рифов, ни гитовых. Шкотовые углы тоже отсутствуют: полотнища пришнурованы к дереву раз и навсегда по всей длине. Не чересчур ли смелое решение? Будем посмотреть. Тем более что при столь быстрой постановке и уборке реев гитовы и не требуются.
Горло Белого моря прошли играючи, следуя по счислению: берега не просматривались даже с грот-мачты, поскольку начался снегопад, сокративший видимость до пары миль. Тёмное время перележали в дрейфе. Вскоре после выхода в Баренцево море в видимости появились плавучие льды, которые ветром сносило от нас. Поскольку курс мы изменили, а ветер оставался устойчивым, снова перешли на косые паруса, избавившись от прямых. С неудовольствием отмечали падение давления и полную недоступность небесных светил для наблюдения. Оставшийся слева материковый берег умышленно потеряли из виду, отойдя от него подальше.
Стало холоднее, нас принялись накрывать снежные заряды – периоды слепящей круговерти. Сигнальщики вышли из тёплых помещений внутри пустотелых мачт на палубу, поскольку стёкла залепило. Однако это мало помогало, и на кабельтов было невозможно что-либо разглядеть. Скорость снизили до минимума, убрав почти все паруса, кроме единственного маленького стакселя. Судя по всему, нас сносило к востоку-северо-востоку в сторону льдов.
Капитан Вася перешёл на мотор, под которым мы, кажется, шли в нужном направлении. Ориентиры по-прежнему отсутствовали, а команда в три смены непрерывно скалывала лёд – пошло энергичное обмерзание, в дополнение к которому ветер окреп, а волны начали изредка перекатываться через палубу.
Мою хозяюшку мигом прогнали с верхней палубы вместе с её любимым топором, которым она скалывала лёд вместе с матросами. Качка стала сильной, отчего обе няни буквально слегли: впервые в море, бедняжки. Чарлик беззаботно дрых, в машинном уютно ворчал мотор… Софи чуточку растерялась, не понимая, что делать, но потом поднялась в рубку и заняла место рулевого. Вот не отнимешь у неё чуйки! Как-то уловила ритм набегания водяных валов, и судно пошло плавнее. Корпус перестал поскрипывать, а палубу больше не захлёстывало. Это в ситуации слепого движения ночью. И так трое суток. Не то чтобы без перерыва рулила: приходилось отлучаться, чтобы поесть самой и покормить сыночка, да и штатные рулевые набрались опыта.
Потом ветер ослаб до сильного, снежные заряды прекратились, и стало видно беспредельное пространство, покрытое водяными валами с чубчиками пенных барашков. Нет, Софи не упала от утомления – она спустилась в штурманскую. Здесь сейчас велись подробнейшие разборки по вопросу, когда куда мы шли и с какой скоростью. Семьдесят часов пятиузлового хода – это, между прочим, триста пятьдесят миль. Температура воды позволяет понять, что мы в Гольфстриме, хотя и заметно приостывшем. Ориентиры по-прежнему отсутствуют. После бурной дискуссии и определения времени последнего рассвета, отмеченного как смена кромешной черноты вокруг на серость, повернули точно на запад – мы где-то к северу от северного окончания Скандинавии.
Ветер немного покрутился, зашёл с юга, и мы, поставив марсели, бодро побежали вполветра. Команда, проверив крепления шлюпок, нырнула в уютные, отапливаемые чугунными печками помещения нижней палубы. Одна из нянь, хоть и по-прежнему зеленоватая, уже стала дееспособной. Качка помаленьку уменьшалась.

* * *

Через пятьдесят миль повернули на юго-запад. Отсутствие берега слева говорило о том, что родину норманнов мы обогнули и впереди простор до самой Гренландии. Или Исландии. Зависит от ошибки в определении места. Ветер ослабел до свежего, после чего мы сменили паруса на косые и взяли немного круче к ветру – лаг показывал от десяти до одиннадцати узлов, и «залипшую» в ветер «Селену» почти не качало. Она оказалась очень неплохим ходоком.
А тут и барометр полез вверх, и солнышко блеснуло впереди – похоже, мы выбрались за пределы полярных вод, где нам подсвечивало только северное сияние. Полагаясь на проходящие проверку часы, определились и удвоили количество сигнальщиков. Не напрасно: вскоре поступил доклад о земле по правому борту. Похоже, это Торсхавн. То есть ошибка в счислении не превышает нашей оценки. Если, конечно, это действительно Торсхавн, а не остров Унст. Подходить ближе и выяснять не стали, потому что очень хорошо идём, а дел там у нас нет.
Ещё через двое суток получили в своё распоряжение целый час звёздного неба, причём в комплекте с луной. Окончательно определились. Выяснили, что часы нас если и обманывают, то не сильнее, чем применённый метод определения долготы. Хотя, поскольку момент наблюдения мы определяли тоже по ним, сделанный вывод может оказаться чересчур смелым. Тем не менее замеченная нами ранее земля была не Торсхавном, а островом Унст. Мы восточней, чем предположили раньше.
А потом нас накрыл знаменитый зимний атлантический шторм. Без парусов на малом ходу мы пять дней болтались среди высоченных волн, смывших дальномер и одну из шлюпок. В трюме обнаружили воду, которую, как выяснилось, захлестнуло через вентиляционные каналы. Хотя и течь исключить было нельзя, при заполненном трюме этого достоверно не выяснишь. Тем не менее мы приняли левее, намереваясь попасть в Северное море.
Судя по тому, что после спешного урезания возможностей вентиляции вода в трюм поступать перестала, течи всё-таки нет. Последние порывы штормового ветра унесли нависающие над морем тучи, оставив в небе высокую рваную облачность, в просветах которой удалось взять широту, а потом и засечь прохождение солнца через меридиан. Как и ожидалось, мы находились посреди Северного моря вдали от любой известной нынче суши. Команда убрала косые паруса и поставила прямые. На этот раз реи оказались заметно длиннее – приблизительно вдвое. «Селена» легла в крутой бакштаг и помчалась, как пришпоренная. Как я понимаю, именно такой случай описывает выражение «на всех парусах».
Третий шторм накрыл нас опять в Северном море. Как только стало видно, что небо закондубасилось, капитан распорядился спрятать последнюю сохранившуюся шлюпку на жилую палубу и закрепить поверх крышки грузового люка. Так же и запасной дальномер, установленный вместо ранее смытого, убрали от греха. Ещё наблюдалась активность в районе вант. Софочка перестала совать свой нос решительно во всё, потому что я ей объяснил про доверие капитану и остальным членам команды. Ведь уже ясно, что экипаж подготовлен хорошо, а судно лучше любого, какие она в этом мире встречала.
Так про шторм. Какой-то он был кручёный – нестабильный в направлении и исключительно подлый по части высоты волн. Пару раз нас чуть на борт не положило. Слава рулевому и мотору, позволявшему достаточно энергично маневрировать на малом ходу за счёт «обдува» пера руля струёй воды. Кстати, винт несколько раз обнажался, после чего потёк дейдвуд. Его прямо на ходу конопатили паклей с солидолом – вовремя мы создали достаточно густую смазку.
Голландия встретила нас устоявшейся зимней погодой со снегом, но без особенных морозов. Место в доке освободилось буквально через двое суток – нам насущно требовалось поправить дейдвуд. Разумеется, Софи навестила господина Витсена и на несколько дней остановилась в его доме. Карты, привезённые нами, позволили заметно «разогнуть» очертания Тартарии, к которой европейцы в настоящий момент причисляли Сибирь.
– Никуда от тебя не спрячешься, – произнёс Пётр, входя в кабинет, где Софи общалась с Лизой, которая Рисовальщица. – Здравствуй, капитан-девица!
Да, великое посольство нынче в Амстердаме. Царь пропадает на верфях, а любезная его сердцу фрейлина Уокер с сыном обитают в доме бургомистра этого города.
– Здрав будь, герр Питер, – улыбнулась царю моя хозяюшка.
– В порту только и разговоров, что о твоей «Селене», пришедшей в столь сложное для плавания время из Архангельска. Так я зашёл и посмотрел. Совсем не по науке она построена. Капитан её молод и неопытен, а в команде половина вьюноши, а то и вовсе отроки.
– Добротно она построена, – откликнулась Софи. – И переходом через зимнюю Атлантику это подтвердила. Команда достаточно обучена и тем же переходом сие доказала. А что отличия от обычаев судостроительных или наук мореходных заметны, так те же науки и обычаи на месте не стоят. Должен кто-то их вперёд двигать! Почему не я?
– Гордо сказано, – подбоченился государь. – А может быть, ты до Охотска дойти сможешь? Хочу письмо отправить тамошнему воеводе да спросить о делах его…
– …скорбных, – встрял я.
– Всё-то ты знаешь! – воскликнул государь. – Письмо от него сестрица переслала. Жалуется, что не может выдать людям служилым хлебного жалованья. Ему там его и взять-то неоткуда: не родит тамошняя земля ни ржи, ни пшеницы.
– Так мне ещё и хлеба в Охотск следует отвезти? – принялась уточнять задачу Софи.
– Да. Вот только не знаю, не сгноишь ли по дороге. По суше письмо до Москвы около года везли. Это, считай, по прямой. А тебе вкруговую идти, – пожал плечами Пётр.
– Хлеба можно купить в Шанхае, – заметила Лиза.
– Если не пшеницы, то риса или проса, – поддержал идею я. – Всяко будет ближе. А отсюда прихватим муки в бочках, – добавила Софи.

* * *

Появление в столь неблагоприятное для плавания время судна из Архангельска не могло не вызвать чисто коммерческого интереса в оживлённом торговом порту. Наши товары были куплены местными негоциантами, а трюмы снова загружены так называемым генеральным грузом – это когда не поймёшь, что и везёшь, потому что всего понемногу, но в сумме получается по грузовую марку. Единственное, что объединяло это разнообразие, пункты назначения – Капштадт и Батавия, что обещало длинную дорогу и интересные встречи. В сумме мы задержались на неделю, после чего снова вышли в море, запасшись рекомендательными письмами от Николааса Витсена.
Шторм в Бискайском заливе основательно потрепал нас, валяя с борта на борт: мы отправились в плавание в исключительно неблагоприятное с точки зрения погодных условий время. Тем не менее корабль оказался весьма устойчив даже при серьёзном волнении и продолжал целенаправленное движение под парусами. Обитаемость нижней палубы была выше всяких похвал, а выходить наверх практически не требовалось. Отопление от чугунных печек обеспечивало внутри температуру выше десяти градусов, что позволяло избежать конденсации влаги. Голландские дрова отличались от русских только ценой, дымоходы, проложенные сквозь те же пустотелые мачты, работали исправно. А к качке все приспособились.
На широте Гибралтара напересечку нам со стороны пролива заторопилась большая фелука под нагло поднятым чёрным флагом. Пираты сильно озадачились, когда мы подняли красный – это сигнал «Готов к открытию огня» по нашему своду. Его они наверняка прочитали правильно, но до пальбы дело не дошло: они просто нас не догнали, постепенно отстав.
Средиземноморские фелуки относительно невелики. Они опасны в случае абордажа, поскольку набиты головорезами, а в качестве артиллерийского корабля выступают невыразительно. Однако сблизиться с нами на дистанцию выстрела у неё не вышло. Дело в том, что на преодоление трёх с половиной тысяч миль мы потратили ровно один месяц, потеряв из-за штормов одиннадцать дней движения, исключая, естественно, неделю в Антверпене. Средняя скорость где-то около восьми узлов. «Селену» нужно было назвать метеором! Или что там у нас стремительного в греческом пантеоне?
Да, двигались мы исключительно быстро по нынешним временам. Команда радовалась теплу и ласковому солнышку. Вообще-то моряки любят удачливых, даже если они дурные. А как иначе расценить выход в полярные моря в начале полярной ночи? Притом что начальный участок маршрута уводит к северу.

Глава 24. Южная Атлантика

По нынешним временам южная оконечность Африки, где расположен будущий Кейптаун, сейчас называющийся Капштадтом и принадлежащий голландцам, это очень далеко. Однако суда отправляются в него из Амстердама регулярно. Ходят они, заворачивая по пути на острова Зелёного Мыса. Мы же приняли западней, держа курс на выступающее в Атлантику окончание Африки, вступили в пассат и погнали двенадцатиузловым ходом.
«Селена» оказалась весьма быстрой при сильных ветрах и заметном волнении. С другой стороны, при ослаблении ветра изрядно теряла ходкость: парусов она несла маловато. Особенно это было заметно, когда дуло строго в корму. Корабль явно создавался для плохой погоды, а мы приближались к ласковым тропикам.
Волшебные тихие ночи с усыпанным яркими звёздами небом, когда добрая половина команды занимается астрономическими наблюдениями, не находили отклика в Софочкиной душе – хозяюшке моей было тоскливо. Как и положено брошенной бабе, она хотела выть на яркую южную луну. Чтобы сбросить напряжение, дни напролёт рубилась с членами команды на деревянных саблях, передавая парням опыт когда-то преподанной ей матушкой науки фехтования. Члены команды, сермяжники и даже нянюшки постепенно делались опасными людьми.

* * *

– Вась! А как тебя по батюшке звать? – полюбопытствовала Софи, сидя вместе с капитаном и матросами в кубрике за утренней трапезой. Вопреки морским обычаям на судне действуют школьные правила, отчего приём пищи совмещается с уроком хороших манер.
– Не знаю. Я и мамку-то плохо помню. Меня дядька Ждан подобрал в Костроме совсем маленького.
– Ждан из Холмогор? У которого Иван холопом был? – вскинулась Софи.
– Ну как холопом? То есть, как и я, подобранный. Отнеси-принеси, подай-подержи. Как подросли, буквы показал и цифры, чтобы книги вели. Ещё подросли – начал с поручениями посылать. Сам-то Ждан – купчина оборотистый. Дел у него не перечесть, а за каждым догляд нужен, – объяснил Василий. – Так что он с нами как с родными обращался – покоя не давал и гонял и в хвост и в гриву. Давно он хотел свой корабль завести, чтобы товары за море возить. Сына своего вместе с Иваном в Англию посылал учиться делу корабельному, но не сладилось. Тогда он меня на ваш двор направил. Думаю, купит «Селену», когда вернёмся, и меня над ней капитаном поставит. А не «Селену», так Иван для дядьки Ждана другой корапь выстроит, не хуже.
– Тогда прозвище себе возьми – Жданов. А ещё бы отчество придумать для солидности. Хотя чего там придумывать – будь Иванычем! – внезапно решила Софи.
– Да по мне хоть горшком назови, только в печь не ставь, – улыбнулся Василий. Судя по всему, ему до сих пор вполне хватало и имени. Но перечить моей хозяйке он не собирался.
– Вот и хорошо, – обрадовалась Софи. – А то у благородных испанцев знаешь какие длинные имена, да из многих слов! Надо соответствовать международным стандартам, – присовокупил я.
«Селену» нынче наняли для перевозки большого количества неоднородного груза. Промтоваров, если по-простому. По примеру отца Софочки, а вернее, по образцу, за который был принят его флейт, на уровне жилой палубы выгорожены две каюты. Для девочек, сказал бы я. Однако это даёт и возможность комфортабельно разместить пассажира, сопровождающего груз, потому что моя хозяюшка вместе с нянями занимают только одну. Апартаменты капитана и штурманская – это само собой. Хотя оба эти помещения проходные. Трап из штурманской ведёт в рубку, а из капитанской – в орудийную башню.
Это я к тому, что пассажир у нас имеется. Поначалу-то он столовался у себя в каюте, но вскоре попросился за общий стол – отчего бы благородному голландскому галантерейщику не разделить трапезу с благовоспитанными русскими мореходами? Заодно и скоротать время за беседой – среди поморов встречаются люди, понимающие его речь.
Вообще, на судне во время перехода очень скучно, особенно если зависнуть в штиле, которые нередки в тропических водах. Мотор? Это только на случай боя или иной опасной ситуации. А около берега нередки бризы – ветры, дующие то с суши, то на сушу. Поэтому лучше держаться неподалёку от африканского побережья, чем торчать посреди океана с обвисшими тряпками на мачтах.
Умеренный ветер с востока гнал нас в бакштаг четверо суток со скоростью двенадцать узлов. Первую тысячу миль мы сделали играючи, после чего пассат взял своё – нам стало дуть попутно. Через двое суток ветер снова сменился на боковой, и потихоньку начался шторм. «Селена» оставила один-единственный фор-марсель на коротком рее и плавно нагоняла волны, медленно взбираясь на них и соскальзывая вниз. Очень это было интересно до тех пор, пока ветер не изменил направление и не устроил сущую чехарду. Нас то заливало чуть не по колено, то выбрасывало вверх, то проваливало в долину между водяными валами так, что казалось – сейчас стиснет.
Маневрировали на моторе и молились о спасении. Все, кроме моей безбожницы-реципиентки, которая философски поглядывала сквозь толщу воды через иллюминатор рубки, который временами погружался, пусть и неглубоко, в морскую пучину. Окна в передней части «казёнки» предусмотрительно задраили деревянными ставнями: их могло бы и вдавить напором воды. Судно вело себя словно подводная лодка, ныряя и выныривая. Не по своей воле, конечно.
Всё-таки шторма бывают разные. Этот нас на борт не клал, а, скорее, накрывал, пытаясь не перевернуть, а утопить. Тем не менее стих и он. А вскоре и тучи разошлись, и мы зависли в штиле. Хотя бы определились с местом в идеальных для астрономических наблюдений условиях – чудеса! Мы в северо-восточном пассате посреди океана между Африкой и Южной Америкой, в полутора тысячах миль от любого материка. Температура воды к купанию не располагает – похоже, шторм перемешал верхние слои с глубинными.
Василий Иванович ничтоже сумняшеся довёл до конца астрономические наблюдения, констатировал, что испытуемые часы врут на добрые две минуты, после чего велел запускать мотор. И пошли мы пятиузловым ходом.

* * *

Нашему пассажиру, простому галантерейщику всю дорогу было категорически не скучно. На нём и на его слуге команда оттачивала навыки владения голландским. Преподавал рулевой, более других знакомый с этим языком. Софи вела уроки математики, налегая на тригонометрию и природоведение, уделяя особое внимание различным аспектам биологии. Поскольку маленьких невидимых зверьков этим товарищам успели показать ещё в Архангельске, то недоверия у аудитории основные положения не встретили. Принцип «школа работает везде» соблюдался чётко. Ну а кто бы раскрыл народу глаза на природу падающих звёзд? Нашлись и такие, кому довелось наблюдать комету.
Вообще-то выяснилось, что этот экипаж имеет двойную численность, то есть тут и основные специалисты, и стажёры – те, кого Мэри ещё не выпустила. Она не выпустила их в полноценные моряки, зато отправила в плавание с подругой. С одной стороны, так надёжней, когда команда большая. С другой – практика. Галантерейщик, кстати, искренне удивлялся уважению, которым пользовалась простая кормилица капитанского сынишки. Он-то по-русски ни бельмеса, да и не стремится разобраться.
А пассат никуда не девался – исправно задул нам в корму. Поскольку для пополнения запасов воды и продовольствия мы никуда не заходили, а непрерывно двигались к цели, то менее чем за месяц по плавной дуге обогнули западную оконечность Африки и двинулись на юг-юго-восток прямиком к цели. Припоминаю, что размышлял насчёт того, стоит ли устроить праздник Нептуна при пересечении экватора – скучно же людям! Но Софи отсоветовала: очень уж нынче народ на веру христианскую ориентирован. Хотя она об этом и с Василием словечком перемолвилась.
Что-то многовато стало этого Василия в Сонькиных мыслях. Уж не сердечко ли у неё заиграло? Или другое место? Она, как-никак, баба. И меня несколько раз ни с того ни с сего отключала. Может быть, решила, что клин клином вышибают?
«Ну да, – мысленно ответила Сонька. – Я баба. А он мужик. И залететь я не боюсь, потому что рожать уже умею. К тому же неженатый он. Так, баловал с девками. Так и я, получается, баловала с парнями».

* * *

Стоящие на четвереньках члены команды склонились над расстеленной по верхней палубе тряпицей и что-то сосредоточено высчитывают, передвигая по полотнищу кончиком свайки.
– Да, через три на четвёртую, – согласным тоном произносит боцман. – И так каждый раз. От этого и кажется, будто косина идёт по ткани. А оно, оказывается, нарочно так сделано.
Разумеется, Софи этот разговор заинтересовал, но становиться на четвереньки она не стала – положила обрывок паруса на планшир и пересчитала нити основы и утка между переплетениями. Заковыристо получилось. Это сколько же самого канительного труда ткачу нужно приложить, чтобы добиться подобного? Только ради того, чтобы получить признаки проявления диагонали на поверхности?
– Господин Маас! – обратилась она к пассажиру, по случаю прекрасной погоды находящемуся тут же, на верхней палубе. – Вы ведь разбираетесь в тканях. Скажите, почему материя сия так причудливо со ткана?
– Хм! Саржевое плетение, – удивился голландец. – Оно сообщает полотну отличную прочность на разрыв. Так умеют делать во Франции и в Италии, но продают очень дорого. Заметьте, это довольно тонкий лён, но он мало чем уступит вдвое более толстой пеньковой парусине.
Присутствующие при этом диалоге члены команды тут же устроили сравнительную проверку, оперативно соорудив из подручных средств подходящий стенд. Первым делом измерили прочность саржи, а потом перепробовали и парусины, и сукна, и бязи, и домоткань – много чего испытали на разрыв. И тут же принялись за расчёты, сравнивая отношения удельной массы ткани с усилием, которое она выдерживает.
Поплутали немного среди алгебраических выражений, но формулу вывели правильную. Правда, не учли качества нитей. Пришлось поправить. Это только поначалу кажется, что всё просто, а на самом деле результаты сравнения требуют сопоставимости. Если нить имеет всего два важных параметра – массу единицы длины и прочность на разрыв, – то у ткани работают ещё и количество этих нитей в единице длины и ширины, и эти цифры не обязаны совпадать.
Наш Маас целую лекцию закатил. Галантерейщик как-никак, а тут отличный случай блеснуть знаниями. Знатно он народ просветил. Меня, кстати, тоже. Так-то я слыхивал о подкладочной ткани, именуемой саржей, но ни про какие особые плетения даже не догадывался.
Разговор продолжился в кубрике во время обеда, к которому пассажир с удовольствием подключился. Вернее, не отключаясь, перешёл вместе с парнями к накрытому столу. Тема его увлекла настолько, что про условности он позабыл. Собственно, он давно уже о них позабыл. С другой стороны, ребята Машкиной выучки с правилами хорошего тона знакомы – котлету ножом не режут и птицу вилкой не ковыряют. Опять же, купца заинтересовали рубашки. Не готовые, не ткань, а нитки. Что с него возьмёшь – галантерейщик.
А меня тем временем всерьёз озадачила Софи. Она ведь, как и прежде, повёрнута на корабликах. Причём особенно любит парусники. Те самые, которым требуется прочная и лёгкая ткань. Загвоздка в том, что намокшая материя становится тяжёлой, отчего при воздействии ветра рвётся. В принципе, по нынешним парусинам строевой размер паруса полагается около шести метров по вертикали – двадцать футов.
Здесь, конечно, не одна только прочность принимается во внимание, но и вес ткани: толстые и плотные, они и весят немало. Со слишком большими полотнищами трудно работать. Нечто подобное послужило причиной забраковывания больших куттеров, где оказалось тяжело справляться с гротом-переростком. А использованные на «Селене» высокие бермудские паруса чуть ли не сплошняком простёганы шнурами – они ведь не просто отрезы ткани, а серьёзные сооружения. И эта серьёзность не замедлила сказаться на их весе. К счастью, нас крепко выручают лебёдки.
Отсюда неумолимо следует вывод о том, что нашему шебутному сообществу предстоит приложить усилия к созданию ткацкого оборудования. Поначалу, несомненно, простейшего, но впоследствии и чего-то с хитростью, позволяющей и саржу ткать.
«Правильно мыслишь», – отозвалась Софи.
Больше ничего примечательного до самого Капштадта не случилось. Ветер слабый, волна умеренная, парусность полная, скорость так себе – то семь узлов, то восемь. И прибавить не можем, потому что вывесили решительно всё.
Дошли, частично разгрузились и взяли новый груз. На этот раз до Батавии. Как я понял, везли мы какое-то военное снаряжение, потому что сопровождающие – сплошные солдаты с офицером во главе. А уж что в тех ящиках и тюках – не наше дело.
Капитан, теперь уже Жданов, полагая, что в порту назначения снова найдёт груз, цену транспортной услуги назначил умеренную. Сонька же радостно предвкушала проход через Индийский океан.

Глава 25. Скорее домой

В Индийский океан мы вошли в разгар здешнего южного лета, совпадающего с нашей северной зимой. Жарко было просто до полной невыносимости. Матросы поначалу окатывали друг друга забортной водой, но постепенно оформили на корме подобие душа, куда захаживали прямо в исподнем, которое намокало и, пока просыхало, более-менее отводило тепло. После чего с него осыпалась выпарившаяся соль.
Под лозунгом «бабы тоже люди» в процесс включились обе нянюшки и моя реципиентка. Чуть погодя идею поддержали действием и сопровождающие груз голландские военнослужащие – три солдата и офицер.
Ветер менялся нечасто, отчего работы с парусами воспринимались как долгожданная смена деятельности на фоне тягостного однообразия длинного перехода. Пару раз налетали шквалы, придавшие путешествию неповторимую изюминку. И ещё команда пошила прямые фок, грот и бизань, сразу увеличившие площадь парусов на добрые двести квадратных метров. К сожалению, бегин-реи не были предусмотрены на наших мачтах, да и на нижних марса-реях отсутствовали специально предназначенные для крепления полотнищ снизу элементы – эти паруса устанавливались с использованием традиционных приёмов. Зато взятие на них рифов предусмотрели.
С такой прибавкой «Селена» побежала веселее. Три обвальных тропических ливня ненадолго сделали атмосферу не столь горячей, а потом мы угодили в полосу дождя умеренной интенсивности, притом что ветер стал крепким – лаг показал четырнадцать узлов. Когда тучи унесло, наша скорость возросла ещё на пол-узла, но увы, ветер постепенно ослабел, зато опять навалился зной и возобновились водные процедуры на корме за орудийной башней.
Иногда мы медленно ползли, узлов пять-семь, иногда неслись, как пришпоренные, но пять с лишним тысяч миль покрыли менее чем за месяц, показав среднюю скорость порядка восьми узлов. Аккуратненько, подгадав светлое время, миновали Зондский пролив и добрались до Батавии. Это нынче центральный узел голландской колониальной активности в здешних местах. Очень большой выбор товаров на любой вкус. Фрукты, провизия растительного происхождения. Я даже порой понять не мог, с чем это едят или что из этого готовят.
Между тем продукты длительного хранения у нас подошли к концу, отчего на камбузе заработал «консерваторий». С другой стороны, мы уже три месяца как ушли из дома. В России нынче кончается февраль. То есть через три-четыре месяца откроется навигация по рекам. Хотелось бы поторопиться домой.
Между тем «Селена» трижды очень хорошо заработала, денег много. Но нужно ещё заглянуть в Охотск. А не замёрзло ли в тех местах море? Я про это ничего не знаю, да и в имеющихся у нас данных это не отмечено. С другой стороны, чисто умозрительно, навигация в северной части Охотского моря должна проходить примерно в те же сроки, что и в море Белом. Раньше чем через три-четыре месяца нам везти письма и хлебное жалованье государевым людишкам не стоит и пытаться. К ближайшей навигации вернуться в Архангельск мы категорически не успеваем.
«Селену» вытащили на берег и принялись пропитывать днище машинным маслом. К счастью, предыдущая пропитка ещё не полностью вымылась из древесины, что позволило избежать обрастания. Ревизия дейдвуда, переборка машины, текущий ремонт рангоута и смена некоторых элементов такелажа.

* * *

– Вася! Я заметила, что команда у тебя сплошняком некурящая и непьющая? – поинтересовалась Софи у капитана Жданова.
– Так люди в вере крепки. Чтут заповеди священные, – чуть округло ответил наш кормщик – так его нередко называли парни в разговорах между собой.
«Староверы, – пояснил я для Софочки. – Из-за церковных дрязг раскол нынче среди православных. Не знаю, что они не поделили, но этого сорта люди трезвее и, на мой вкус, покрепче будут. Так что не сомневайся: не подведут».
«Чем заняться на два-три месяца?»
«В здешних водах короткими перевозками не заработаешь, – рассудил я. – Да и пираты местные на тутошних джонках покою не дадут. Без груза же обидно уходить».
«Да и письмо от государя нужно в Охотск доставить», – мысленно вздохнула Софи. Предстоящие месяцы бездельного сидения на одном месте сильно её печалили.
Разумеется, мы ознакомились с достопримечательностями и отведали здешних фруктов. Сделали визиты в тутошнюю голландскую администрацию, осмотрели окрестности, познакомились с судоводителями, работающими на местных маршрутах. Моя непоседливая реципиентка с удовольствием меняла образы и активно общалась с дамами колониального сообщества Батавии.
Команда отрывалась на берегу. Нет, парни безобразий не нарушали, но завязали обширные связи с представителями как европейской диаспоры, так и местного населения. Даже на джонке покатались в порядке ознакомления с образцами юго-восточной кораблестроительной школы – Софи специально наняла одно из случившихся в гавани судёнышек для ознакомительной поездки по Яванскому морю.
Едва мы отошли буквально на десяток миль от средоточия цивилизации, как тут же были атакованы другой джонкой: пираты в этих краях тоже встречаются. Как нетрудно догадаться, мы привелись к ветру и позволили взять себя на абордаж, в процессе которого перестреляли команду судна-агрессора из многозарядных пистолетов. Это даже трагично не выглядело, только многодымно. Да, плавсостав у нас вооружён поголовно, оружие регулярно отстреливается и перезаряжается, а народ в команде не пальцем деланный. Не было никакой ярости схватки или звона клинков, а произошла короткая бойня, абсолютно неожиданная и для нападавших, и для команды нашей джонки, уже послушно вставшей на колени.
Вот так буднично и захватили мы местный корабль, на который капитан нашего круизного судна никаких прав не предъявил. Вася о чём-то потолковал с ним, отсыпал золотишка и утряс вопрос цивилизованно и недорого. Парусник, пусть и с циновочными ветрилами, он и есть парусник. С неделю мы его окультуривали, снабдив парой лебёдок и комплектом навигационного оборудования. Потом команда разделилась: нашлись желающие сбегать в Охотск, после чего продолжить трудиться на местных маршрутах. То есть и письмо царёво воеводе доставить, и хлебное жалованье. Ну а дальше время покажет. И воля воеводы охотского.
Саму же джонку окрестили «Дианой», её капитана – Захаром Пантелеевичем Пантелеевым, что заверили и записью в судовом журнале, и выдачей грамотки. И со всей возможной скоростью направились домой, взяв на борт местного лоцмана. В моё время здешние места называли, кажется, Океанией, потому что она – большая куча островов всех размеров, среди которых прорва морей и множество проливов. Тут даже с хорошей картой ходить нужно с опаской.
Из Яванского моря через Макасарский пролив проникли в море Сулавеси, откуда севернее Новой Гвинеи вышли в Тихий океан. Желания идти Торресовым проливом я не испытывал никакого после того, что написал о нём Жюль Верн в «Двадцати тысячах лье под водой». Отсюда, прицелившись на пролив Дрейка, мы рванули напрямки, обходя встречающиеся острова да уклонившись от северного окончания Новой Зеландии. Двенадцать тысяч миль одним переходом – это супердлинная дистанция.
Как шли? Быстро. Сначала на юг, потом на восток, а после – на север, огибая с юга Южную Америку вместе с её мысом Горн. Вася к берегам не жался и в тесноту Магелланова пролива не стремился. Ему бы простор океанский да ветер – любого направления, лишь бы паруса наполнить.
Так ветра хватало, как и волн, и дождей. А ещё были киты и айсберги – в проливе Дрейка мы качественно забрали к югу. После того как оставили по правую руку Фолкленды, погода сделалась нежаркая. Народ блеснил рыбку, а Софи качалась. Ей оборудовали перекладину, вися на которой, она дрыгала ногами, тщась выполнить выход силой. Спортивный костюм из гимнастёрки и нешироких шаровар у неё уже сложился, так что всё выглядело пристойно. Выход силой получился уже на подходе к Ла-Плате, а передний выход и склёпка – ещё до огибания мыса Горн, которого мы даже не видели, взяв знатно к югу.
«Работа кормилицы требует хорошей физической формы», – объяснила Софочка сама себе и внутренне фыркнула прямо мне в мысли.
Чарлик рос, хватался ручонками за пальцы, ворочался и переползал на пузе. Требовал кормёжки и рвался из пелёнок, если его туго заворачивали.
Погода на этом переходе отметилась парой пристойной силы штормов, воспринятых командой философски: мы не болтались по воле волн, а продолжали идти, испытывая неудобства от качки и удаляясь от берега по мере роста неопределённости в счислении. Штурманский коллектив, а он здесь состоит аж из шести человек, набирался опыта и напористо анализировал вероятные отклонения от намеченного маршрута.
Два месяца на качающейся палубе против расчётных полутора: штурмана только задним числом выяснили, в каких местах прокололись с прокладкой, запутавшись в кривизне земного сфероида. Ведь их дело задать курс, ведущий кратчайшим путём в заданную точку. Особой беды это не наделало, безбрежность океана простила допущенные погрешности. А для предотвращения подобного в будущем необходимы глобус и ленточка. На восточном побережье Южной Америки мало ориентиров, видимых со значительного расстояния, но встречаются. Пеленги на них очень помогали в определении места.
Так про Ла-Плату. Здесь не оказалось никакого Монтевидео. Только пристойная естественная гавань с отдалёнными признаками присутствия местных жителей – дымок вдали. Мы взяли свежей пресной воды и заторопились дальше в Рио-де-Жанейро: идти в Буэнос-Айрес к испанцам Софи опасалась (те её именем детей пугают), а взять свежих продуктов очень хочется. Да и дорогой груз в трюмах… Если испанцы опять побили горшки с голландцами, могут и конфисковать шелка и чай. А португальцы нынче кажутся не столь опасными.
В Рио мы простояли недолго. Дали команде размяться на берегу, взяли мяса, муки и крупы и узнали новости. Вот тут-то и услышала Софи сногсшибательную новость о том, что беглые рабы на Ямайке крепко поколотили англичан. Нет, совсем не прогнали, оставив тем Порт-Ройял. Даже провизией снабжают по умеренным ценам, однако вглубь острова больше не пущают.
А вот испанцев, сохранившихся там в ничтожных количествах, не тронули. Столица у них теперь в Спаниш-Тауне, а карателей они отстреливают из арбалетов, каковым не нужен порох, который во влажных лесах может и отсыреть. Вообще, это тихое оружие весьма эффективно в джунглях, когда больших дистанций поражения не требуется. Не зря его любили европейские охотники в период средневековья.
Под пушки же англичан бывшие рабы не лезут. И вообще поговаривают, будто возглавляют их бравые испанские офицеры, приезжающие туда через устье какой-то реки, в которую могут входить корабли.
Разумеется, мы с Софочкой сразу вспомнили её умного папеньку. Ведь по его заказу в Архангельске делали немаленькую партию арбалетов, столь подходящих для ведения войны в джунглях. А у дедушки Кристобаля прочные связи с этими отпущенными испанцами рабами, называемыми марунами, и отношения с ними давние и добрососедские. Вот и склеилась картинка.
Англичане же нынче крепко загружены подавлением восстаний католиков в Ирландии. Да и на острове Британия нынче не всё безоблачно, потому что отношения с католическим соседями – Францией и Испанией – напряглись. И вообще в североамериканских колониях давненько тлеет вооружённый конфликт с французами, да и ирландцам те же французы помогают. Новоиспечённому английскому королю Вильгельму нынче есть чем заняться помимо Ямайки, где базе флота нет никаких угроз – Порт-Ройял функционирует в обычном режиме. Правда, сахара и рома теперь через него вывозят меньше.

* * *

Отчалив, мы направились на восток, забирая к северу. Нам нужно поспешать в Амстердам. В южном полушарии нынче завершается лето. Необозримый водный простор вокруг, ветер в диапазоне от слабого до свежего, скорость близкая к расчётной и занятость экипажа уроками или изобретательством – вопрос о том, как ткать саржу, кое-кого увлёк. К жизни в состоянии качки люди привыкли.
Словом, всё было прекрасно до самой полосы экваториального штиля, которую мы прошли на моторе. Потом ветер окреп до сильного. Качка тоже усилилась, но хода особо не тормозила. Ещё не шторм, просто трёпка. Не стали менять курса, а так и продолжали гнать дальше, потому что в скорости заметно выиграли.
Несколько дней подряд небо было затянуто тучами, отчего сами мы определялись расчётными методами. Разумеется, точняком в Па-де-Кале мы не попали, вышли к берегу южней. А уж дальше, после определения точного места по ориентирам, и до места дошли без проблем.
Так про качку. Походка у всех сделалась качающейся. Особенно прикольно смотрелись на берегу идущие вразвалочку нянюшки в своих атласных сарафанах. Ну да, они дамы состоятельные.
Здесь снова запаслись продуктами – натушили тушёнки, напрокаливали разных круп, лапши накатали и насушили. Государя мы в Амстердаме не застали: он перебрался в Англию. Механики погремели металлом в машинном отделении, плотники что-то подправили, ванты грот-мачты перетянули – обычные дела. И скорее заторопились домой сквозняком через Атлантику.
Опять длинный переход вне видимости суши, с прокладкой по спешно купленному глобусу, с применением ленточки. Обход Скандинавии – и горло Белого моря. Шторма, дожди, пара шквалов – всё это было привычно и особого впечатления на команду не произвело. В сумме мы выполнили кругосветку за какие-то семь месяцев. Да уж, по нынешним временам результат впечатляющий.

* * *

– Прочность корпуса достаточная, – докладывал Вася Ивану, – а вот парусность маловата. И я бы грузовую марку перенёс метра на полтора выше, чтобы лишнюю сотню тонн брать. С явным недогрузом шли.
– Подстраховался, не буду скрывать, – развёл руками наш корабел. – Софья Джонатановна! На воронежском дворе новый корапь на воду спускают. Ты бы глянула, пока он не потоп и не перевернулся. Там у них главным по постройке Генри Ган был. С него станется сделать плавающую пушку.
«Ган?» – мысленно спросил я хозяйку.
«Ты его Пушкарём поминаешь».
«Так это у него по-настоящему фамилия такая?»
«Ну да. Я полагала, ты просто её на свой лад думаешь. То есть по смыслу».
На стоящий у борта «Селены» стотонник с бортовым номером ноль тридцать девять перегружали свинки чугуна и слитки меди, на комфортабельную двенадцатитонную баржу затаскивали матрасы – никто не сомневался, что Софи отправится в путь по рекам. В протоке вооружали систершип только что прибывшего из кругосветки судна. На его борту уже значилось имя – «Горгона».
– Ну, как тебе показались мои питомцы? – спросила подошедшая со свёрточком на руках Мэри. – Девочка у нас, – ответила она на невысказанный вопрос. – Агатка. Ты не против, что я дочку по твоей маме нарекла?
– Я тебе тем же отплачу, – улыбнулась Софочка. – Если родится у меня малышка, будет Бетти. А питомцы твои годные. Я так даже не сразу сообразила, какие уже доучились, а какие ещё нет. Так, Вань! Что там с кораблём в Воронеже? Ведь Пушкарь не шибко сильно интересовался судостроением!
– От меня там Клим с Никодимом, но они и четвёртого класса не закончили. Чертежи присылали – с виду всё ладно. Но там же Пушкарь! Он ипсвичский, то есть в безусловном авторитете – любого из русских под веник загонит, если мысль какая ему в голову взбредёт. Считай, в ранге профессора парень.
– А двор в том Воронеже с каких пор встал? – удивился я.
– Как канцлер бумагу прислал, так мы и забегали. Потому что велено было не лодки строить, а боевой корапь с сильной артиллерией. Оттого Пушкаря туда и наладили. Я двух мастеров из лучших лишился, да Стёпа Карачаровский пару умельцев подогнал, только Сила Андреич вымолил никого у него не отнимать, потому как без Билла он как без рук, а без Люси – как без глаз.
– От Билла и Люси какие новости?
– Разные. Людмилу Валентайновну князь Василий Голицын от Строганова затребовал. Потом ещё нарочный был – забрал самый новый теодолит и два нивелира вместе с тремя четвероклассниками. Велел, чтобы я самых смышлёных выбрал. Котласу от него же был заказ на два паровых локомотива. Дядя Сила жаловался, что металла с гулькин нос, а они всё требовают! А Биллу тот же Строганов недалече от впадения в реку Туру реки Кушвы терем поставил и своих крепостных кузнецов туды подогнал. В последнем письме от Билли было про то, что нужно принудить этих кузнецов, цитирую дословно, пороть плавки. А они не хочут.
– «Зяблик» где? – перевела стрелки Софочка. Она уже поняла, что я получил достаточно информации, и всё с ней мы обсудим позднее. Пока идёт приём информации.
– На Печору побёг. Ну, там курсировать или крейсировать. А то дядя Фёдор сходил старым Мангазейским ходом. От Мангазеи, говорит, угольки да гнилушки остались, да пара изб. Мягкой рухляди привёз не говорит сколько, однако просит, чтобы я его вместе с нею в Лондон-город свёз, да по-тихому, мимо таможен тамошних, а то, говорит, ограбют. А сын его помянул, будто они от реки Таз сыскали волок в Енисей и по нему чуть ли не до самого Китая добрались. Две зимы отсутствовали, могли и добраться. Реку Селенгу поминал.
– Ты, Ваня, рассказывай. Вижу ведь, что новостей у тебя бессчётно.
– Люди промысловые в Котлас приходили, земляное масло приносили с Ухты, которая в Печору течёт. Только через Печору идти неудобно: пороги там во множестве. Вот они и перетащились в Вычегду. Там тоже пороги, но знакомые. А нефть ту, бают, они веником с поверхности воды собирали из полыньи.
Вот тут-то я и озадачился. Северные месторождения нефти, насколько мне помнится, приходилось осваивать уже в индустриальные времена. Причём дело это было непростым. Не только добыча, но и транспортировка.
Увы! За всё не ухватишься. У нас по-прежнему нехватка кадров – и руководящих, и просто квалифицированных. Да и обычные работники не в изобилии, потому что поморов не так уж и много, посадские – горожане, – оказывается, не всегда могут покинуть место жительства: есть на это дело ограничения. А остальные – крепостные. Люди же служилые держатся за свои привилегии, а казаки – за вольности. Все куда-то приписаны, сосчитаны и обложены. Невольно задумаешься о привлечении инородцев, у которых в ходу родоплеменные отношения. Хотя там ведь тоже какие-то виды зависимости имеются на свой национальный манер.
Впрочем, хорош философствовать. На Дону строят корапь с пушками.
– Вань! Давай поглядим чертежи из Воронежа.

Глава 26. Летний этюд

Стоим мы на пристани крепости Азов и смотрим, как со стороны недалёкого Азовского моря, шлёпая по воде колёсными плицами, поднимается вверх по течению груда дров. Большая закопчённая куча обгорелых и ломаных деревяшек, кажется, продолжающая тлеть, потому что дымит. И ещё из неё гордо торчит палка, на которой развевается прямоугольное полотнище, поделенное прямым синим крестом на четыре равных поля: два белых и два красных. По мере приближения сего плавсредства становится видно окончание трубы, почти полностью погребённой под обломками, и точно так же заваленной деревянным хламом мачты. Точнее, её огрызка, чудом устоявшего после явно пронёсшегося над кораблём чугунно-огненного смерча.
Имя корабля уже различимо – на носу читается слово «Чиж». А из верхнего окончания обломка мачты выставилась голова в треуголке – это сестрица Кэти привела корабль после боя с турецким флотом. Не всем флотом, разумеется. Разведка доложила о наличии у выхода в море двух кораблей и пяти нефов. Это, так сказать, исходные данные. Кэти бегала попробовать на них свои зубы. Уже известно от наблюдавших с берега сию битву казаков, что один неф был потоплен артиллерийским огнём, а оставшаяся флотилия удалилась. Поскольку наблюдали сражение со значительного расстояния, то детали нам пока не известны.
Вообще-то, обстановка нынче вокруг Азова нестабильная. Казачьи разъезды то и дело рубятся с турецкими конниками – сипахами. Крымско-татарская конница то и дело налетает на стрелецкие посты. Впрочем, возможно, ногайская или калмыцкая. Сами турки за свою крепость «обиделись», отчего то и дело высаживают десанты, иногда добирающиеся и до стен, которые тем не менее держатся. И даже прилегающую территорию наши освобождают, контратакуя или резервы подтягивая. Организовать осаду противнику так и не позволили.
Нынче, летом тысяча шестьсот девяносто первого года сюда прибыл государь Пётр Алексеевич в сопровождении четырёх гвардейских полков: Преображенского, Семёновского, Коломенского и сермяжного. Последний самый маленький – две неполные сотни котласских охотников, одетых неброско и немарко.
– Рада, небось, что сестрица уцелела? – спрашивает государь, отняв от глаза зрительную трубочку.
– Да, герр Питер, – согласным тоном ответствует Софочка. Вообще-то, она всё ещё встревожена.
– Ну… Лу-у… – произносит ещё не совсем твёрдо стоящий на ногах мальчуган, ухватившийся за полу богато расшитого царского кафтана.
Пётр подхватывает кроху на руки и привычно усаживает к себе на плечо. Ребёнок осматривается, встречается взглядом с одетой в преображенский мундир матерью и крепко вцепляется в отцовскую шапку. Русского типа шапку – парчовый колпак, отороченный соболем.
Тем временем куча дров швартуется к причалу – парни с пирса принимают канаты, заносят кранцы, подают трап. Кэти выбирается из мешанины обломков рангоута и ошмётков такелажа, подходит к нам, подносит руку к треуголке и докладывает:
– Так что полная конфузия, герр Питер. Побили нас.
– Я тебя за такую конфузию должен в графья произвести, да не могу, потому что ты девка. Десант предотвратила, корабли сопровождения отогнала. – Пётр попытался почесать в затылке, но не смог сдвинуть шапку, которую крепко удерживал вцепившийся в неё сын. – Расцеловал бы, да боюсь, поймут меня неправильно, – покосился он на Лизу-Рисовальщицу, стоящую неподалёку.
– Пятак на водку дай, – совершенно серьёзно ответила Кэти. – Мне и всем членам команды. Каждому лично в руки.
– Вот, значит, как! – хмыкнул Пётр. – Лиз, – повернулся он к Рисовальщице, – прими сынка.
Сынок протестовал и вырывался, крепко ухватившись за шапку. Так с ней в руках и перекочевал к матери. Засуетились свитские: ни у кого в карманах не нашлось ни одного пятака.
Тем временем, повинуясь команде Кэти, долговязой девочки-подростка, команда «Чижа» построилась на берегу. Монеты в нужном количестве нашлись, и началось награждение.
– Что это у тебя, моряк? – обратился государь к мужчине с коринфским шлемом на голове.
– Так что от щепок, которые ядра из бортов выбивают.
– Почему же не снял? Жарко ведь!
– Погнуло мою железную шапку. Без кузнеца не снять. А Федулу панцирь смяло так, что насилу мы его разогнули. А то он скрюченный на руле стоял и бога поминал непочтительно.
– Греческого бога Гефеста, – немедленно «пояснила» Софи.
Пётр хмыкнул и перешёл к следующему в шеренге.
– Савва Злыдень из твоих крепостных, государь, – представила матроса Кэти.
– Если служит мне, значит, вольный, – ответил Пётр. – Спасибо тебе, Савва. И вот тебе на водку.
– Спасибо, твоё величество. Долгих лет тебе и радостей великих.
Награждение продолжалось.
– Какие потери, сестрёнка? – спросила Софи, когда процедура завершилась.
– Летальных ранений не было. Ушибы, царапины, порезы. Мотористу ногу размозжило, Герцогиня пытается собрать. И два пальца на левой руке оторвало канониру в передней башне. Пробивают ядра нашу сосновую броню. А мачты перед боем нужно убирать от слова совсем. – Кэти не всегда точно выражается по-русски. – И про доспехи во время сражения нужно крепко подумать. Кольчуги от ушибов защищают плохо, панцири и латы стесняют движения, кирасы не закрывают конечностей. А вот шлемы коринфские – это то что надо. Пошли в мой каземат, – продолжила сестрёнка, – пощиплем струны, вспомним детство. Мелкого твоего спать уложим, – скосила она взгляд на нянюшек с похожей на клетку корзинкой, из которой уже доносились напоминания о том, что кормить детей следует регулярно. – Корапь завтра поглядим, на берег вытащенный и на подпорки поставленный. Морячки мои опохмелятся, а послезавтра снова турок гонять пойду.
– Эм-м! – вылез я. – Так ты в который раз битая вернулась?
– В первый. В предыдущие выходы по соседним руслам шнявы, нефы и фелуки гоняла. То словно игра была – подошла и утопила. Ихние-то ядра пробитий не делали. А десантом казаки занимались или эта… боярская конница. Я только с реки по видным целям палила. Туда и извела все бомбические снаряды. Тут же проходимых для мелкосидящих судов русел не одно. Но настоящие корабли с двадцатичетырёхфунтовками в первый раз сегодня встретила. С одним бы управилась, но не с двумя. Я и ноги-то унесла, потому что тут мелко: не догнали меня, когда я весь порох извела и начала тикать. – Кэти вздохнула и повела нас с Софи к воротам крепости.

* * *

Ну да, каземат. Только без пушки. Камера в крепостной стене с амбразурой, завешенной шторой. Входная дверь отсутствует, заменённая обрывком паруса. Зато имеется бочка с подогретой водой. Едва, намереваясь искупаться, Кэти начала разоблачаться, Софи меня вырубила. А когда врубила, обстановка была уже другая. Три девицы – Лиза тоже – бренчали на гитарах, тщась держать ритм и не соскочить с мелодии. По откуда-то появившемуся на полу ковру ползал Чарлик, а Фёдор V карабкался на колени к Петру I. Пятый он не по счёту государей российских с таким именем, а по числу бастардов младшего царя, который нынче входит в силу.
– Сонь, а какие у тебя в сиротском взводе самые младшие детки? – интересуется Лиза.
– Фута три высотой, – озадаченно отвечает моя реципиентка. – А может, и меньше, потому что в последнем письме и про ясельный взвод поминали. То есть для него кормилиц нанимают. А поскольку где-то к году у детей зубы уже хоть какие-то, но есть, то выходит, что и совсем маленьких принимают.
– Не отдам Федьку в ваш сиротский плутонг, – рявкает государь.
Сынишка слезает с его коленей и колбасит к маме. Нет, испуга он не проявляет, не плачет. Но встревожен и ищет защиту.
– Не хочешь, стало быть, в цари, – чуть смущённо констатирует государь уже мягким и тёплым голосом.
Федька тут же отлипает от Лизы и возвращается к папе. Он явно реагирует на интонации и стремится туда, где благостно.
– Так, Софья Джонатановна! Расскажи мне, для чего, кроме как тебя сторожить, эти твои сермяжники годятся? – поворачивается к нам Пётр.
– Разведать, засаду устроить, выследить. Охотники они. Стреляют метко. И ружья перезаряжают лёжа, себя неприятелю не показывая. Если ночью, то только вспышка их выдаёт. А днём – дым пороховой. Но ночью они подбираются поближе и саженей с шестидесяти уничтожают врага из арбалетов.
– То-то Максим Савватьевич не нарадуется, что мелкие шайки башибузуков они все поистребили. А за чей кошт они служат?
– Тебе за свой, а мне – за мой. Это как твоя боярская конница, только пешая, – молвила Софи.
– Ну да, ну да. Ты ведь дворянских кровей, хоть и чужестранка, – проговорил Пётр задумчиво и перевёл взгляд на Лизу.
– Лист прячут в лесу, а мёртвое тело – на поле боя, – попытался я продолжить мысль, зародившуюся в голове венценосного юноши. – Есть отличный вариант и две крутые тёлки с клёвым прикидом – капитаны твои речные, Фёкла да Марфа, что земли государства российского на карту кладут. Томск, Тюмень, Тобольск, Далматовский монастырь – да и не упомнишь всего, чему они место на плане земельном правильно определили. Уговори сестрицу принять их во фрейлины. А при представлении их двору и дипломатам пусть подчеркнёт, что пост сей даёт дворянское достоинство. А то не до всех дошло, что фрейлина – звание дворянское. И неважно, мужатая баба его носит или девка простоволосая, а к сословию она относится благородному уже в силу служения своего трону российскому. Лиза-то у нас тоже фрейлина. Вот пускай бояре родовитые и князья потомственные посмотрят на неё, как на достойную особу.
– Повезло тебе, Петруша, что столь заботливая сестра у тебя, – мурлыкнула Рисовальщица. – И столь влиятельная. Не отдавай её замуж, а то окажется в чужой воле и перестанет тебе полезной быть в делах державных.
– Она и без того в Васькиной воле, – громыхнул Пётр, отчего сынок принялся слезать с его коленей.
– Не в его, не в голицынской. Князь Василий для пользы дипломатической нужен, потому что страна без твоей твёрдой руки должна была ни с кем не ссориться. Это нынче, когда ты в силу вошёл, когда армия в битвах на южных пределах набралась опыта, народу делается спокойней. А то ведь тревожно было, пока ты рос и мужал, – проворковала Лиза.
«Петруша в Петербург не поедет», – подумал я.
«Какой Петербург? О чём ты?» – внутренне всполошилась Софи.
«В другой раз», – попросил я не торопить меня с объяснениями. А сам с интересом наблюдал за тем, как умница Лизавета крутит своим мужиком.
– Пойду Феденьку уложу. – Отложив в сторону гитару, Рисовальщица встала с лавки.
– Да, ему уже пора, – согласился Пётр, тоже вставая с сыном на руках.
Чарлик на четвереньках подполз к Софочке. Занавес. На время кормления грудью меня отключают.

* * *

«Чиж» оказался недурно задуман, но топорно исполнен. Можно сказать, срублен второпях. Три слоя брусьев сечением двести на двести миллиметров, два из которых положены накрест наискосок, а третий горизонтально, образовали сплошную «скорлупу» толщиной более полуметра. Голая неограждённая палуба, а из неё торчат две орудийные башни и башня-мачта – толстостенная внизу и решётчатая вверху, на которой утверждён единственный рей длиной почти равный длине корпуса. Убогонько, но под избиение ядрами годится.
Внутри клёпаный паровой котёл и два паровых движка двойного расширения – по одному на каждое колесо. Несмотря на примерно десятиметровую ширину, внутри тесно из-за повсюду уложенных поленниц дров. Низко: от палубы до днища всего два с половиной метра минус шестьсот миллиметров толщины палубы и пятьдесят – самого днища, абсолютно плоского (это «фанера» из двух слоёв дюймовой доски). В рубке ничего нового, да и башни похожи на ту, которая стоит на полуюте папенькиного флейта, разве что шире.
– Пушки здесь чугунные, – объясняет Генри. – Отлиты поверх цельнотянутой железной трубы. Цементированной, разумеется. При выстреле орудие отъезжает внутрь, позволяя расчёту зарядить себя в защищённом пространстве. А потом по наклонной скатывается по брусьям вперёд.
– А в качку? – заламывает бровь Софочка.
– В качку оно не очень работает. Тут ведь всё проектировалось для действий в устье Дона, где не валяет особо. Да и прибоя от приливов не бывает, только от ветра.
– Ты что же, полагаешь, будто для каждого места нужен свой корабль? – вскидывается доселе молча внимавший государь.
– Да, – кивает Генри. – «Чиж», «Стриж» и «Зуёк» создавались для сторожения устья Дона. Ну и в море Азовском они не оплошают. В Сиваш могут войти, пусть и с краешку, и до Арабатской стрелки доберутся. Если эскадрой в три вымпела, так, считай, всех тут уделают. А на следующей серии я планирую двадцатичетырёхфунтовки поставить – Керченский пролив перекроем. Там тоже по берегам мелководные места встречаются с песчаными наносами. Так это, герр Питер! Пойду я. Мне нужно проследить за погрузкой бомбических снарядов в крюйт-камеры.
– Вот что за люди у тебя, Джонатановна? – повернулся к нам государь. – И откуда в них что берётся? И что это за Далматовский монастырь ты поминала?
– Так за Камнем он. Святые люди там железо плавят. А Пушкарь желает богатеть и возвеличиваться в богатой и великой державе, – объяснил я. – А без достатка в металлах стать великой ещё ни одной стране не удалось.

* * *

Сегодня у нас день приезда. Боевые действия на юге активизировались ещё в начале апреля, а мы пришли в Архангельск только в конце мая. И то по Белому морю прокрадывались на моторе, огибая льдины – к счастью, отдельные или небольшие группы оных. Поэтому к началу кампании опоздали ещё до того, как узнали о её начале.
Сонька рвётся в бой. Это с одной стороны. С другой – дитя у неё. Негоже сыну оставаться сиротой. Плющит её неслабо. И детство в организме ещё не отыграло, и ответственность на плечах более чем взрослая. Вот и сидит она, прикидывая то, чего у неё отродясь не бывало, к носу. Потому что на подходе два артиллерийских корабля с необстрелянными экипажами, для которых нет капитанов с боевым опытом. Нет в этом мире других людей, таких как Кэти, побывавшая в трёх сшибках на море. Сшибках, где успех принесло использование моторной тяги в сочетании с артиллерией.
Выйдет в короткий поход с Кэти в качестве капитан-стажёра, почувствует этот утюжок в движении. Там видно будет. А сейчас нужно идти на совет. И чего это Пётр так себя ведёт по отношению к ней? Не иначе Лизавета ему лапши на уши навешала про то, какая профессор Корн вся из себя умная.

* * *

Собравшиеся не разделяли отношения государя к личности малолетки: Софочке всего семнадцать. Или восемнадцать? Постоянно забываю спросить дату рождения. А днюхи в эти времена не празднуют, только именины, которые связаны со святыми. Так вот, безбожники Корны не отмечают и их, отчего ориентируюсь я в возрасте моей реципиентки не слишком точно. Зато юный облик при точёной фигурке докладывает окружающим, что перед ними малявка.
Незнакомые военачальники доложили обстановку, уверенно показывая на картах и планах кто где стоит. Разведка отчиталась о проделанной работе. Янычар в этих краях так и не видывали, да и сипахи давно не показывались. Князь Борис Голицын сообщил, что огненное зелье терцам доставлено – выходит, что терские казаки уже есть. А ещё идёт маневрирование массами войск османов на направлении к Вене, которую они так и не взяли восемь лет тому назад. В восемьдесят третьем, стало быть.
Я крепко призадумался, вспоминая то, что слышал когда-то на уроках истории. Вроде как это самое сражение под Веной считается самым большим достижением османов в их продвижении к центру Европы. Потом был закат – долгий и крепко беспокоивший Россию. Я даже количество русско-турецких войн припомнить не могу, много их было.
Нынче османам помогает Франция, а в последнюю русско-турецкую помогала Великобритания. Хотя те же англичане, сколь ни враждовали они с французами, а в Крымскую войну пинали нас, объединив усилия.
– А что относительно ближайших планов полагает капитан-мэм Корн? – вывел меня из задумчивости голос «ведущего». Государь продолжал играть роль капитана-бомбардира, предпочитая не чересчур давить царским авторитетом на значительно более опытных воевод.
– Думаю, нам следует чётко обозначить размер аппетитов, провести линии на картах и доложить османам, чего мы от них хотим. Им нужна татарская конница на правобережье Днепра. Перевезти её через Днепровский лиман они в состоянии, если отдадут нам наш правый берег Кубани. Мы обязуемся не соваться за Перекоп и оставить в покое Очаков.
– То есть турки получат подкрепления против цесарцев и поляков?
– Если поверят, что мы их не обманем и не примемся захватывать Крым, – пожал я плечиком Софочки.
– А мы их не обманем? – поинтересовался князь Борис.
– Это они нас обманут. Независимо от того, кто кому наваляет на правом берегу Днепра, обратно крымцы ломанутся через нас. Думаю, зимой по днепровскому льду. Как уж там мы их встретим, не уверена, однако зачистить земли от Азова до Кубани сможем без помех. Да и в степях севернее Перекопа осмотримся. С ногаями разберёмся, калмыков потесним. Или их внимание друг на друга обратим.
– Ох и подлая ты, англичанка! – хлопнул себя по коленке Пётр. – Писала мне сестрица про коварство твоё, и Лиза предупреждала, что непроста ты! Ступай к своим кораблям и на глаза мне не показывайся, пока сам не позову. Для нерусских объясняю: это называется опалой.

Глава 27. Ожидание

Мне с трудом удалось убедить Сонюшку, что опала её притворная. То есть государь просто вывел её из-под удара, удалив от мест, где нынче мужи сугубые и нарочитые вершат дела, решающие судьбу государства. Сам-то Пётр ничего подобного объяснить ей не мог, потому что постоянно окружён челядью и людом сановным, если не считать военных. И Лизку, жену свою походно-полевую, послать не мог: не дураки кругом.
Тут же и для самого простого лизоблюда из правящей верхушки понятно: высказанную моей хозяюшкой идею нетрудно подхватить и вывернуть на свой манер, представив уже как свою. А если есть в этом собрании муж сурьёзный и обстоятельный, так он только ус будет лукаво покручивать, глядя на то, как выскочки талдычат о разных вариантах реализации плана, намеченного в самых общих чертах. Короче, кость брошена. Но от дерущихся за неё псов нужно держаться подальше.
А тут новое огорчение – в боевой выход Соньку не пустили. Свои же, которые отродясь ей не перечили. Налицо заговор. Грустно, одним словом. Раз все вокруг такие умные, то уедет она от них. В деревню. В глушь. На Кукуй.

* * *

В добротном кирпичном доме на окраине столицы государства, которое в Европе поминают как Московию и не без оснований именуют Тартарией, кроме немногочисленной прислуги нынче присутствовала Марфа – писала отчёт о последней поездке, намечала на четвертьглобусовой карте места, которые определила в последней поездке. Неподалёку на берегу Клязьмы стоял на подставках вытащенный на сушу её верный «Лещ». Не старый семиметровый, а двенадцатитонного исполнения тупоносый рысак с гребными колёсами в корме. Остальные члены команды были в отлучке.
Софи ненадолго отвлеклась от своих переживаний, слушая рассказы о странствиях по рекам, о встреченных людях, о лесных деревушках, степных стойбищах, извилистых руслах и обрывистых берегах. Потом она читала письма, в которых содержатели корабельного и лодочных дворов сообщали об успехах или затруднениях, технари хвастались придумками, а исследователи докладывали результаты. Сквозь вороха информации просматривалось нечто не совсем обычное для этого мира – некое разобщённое единство разбросанных по огромным просторам сотен людей. Людей, ощутивших общность интересов. Дичь какая-то!
Ясность внесло письмецо от Дина Томпсона – педагога котласской школы. Он докладывал о случаях ухода из школ и дворов некоторых отдельных товарищей, переставших быть товарищами, а потом пропавших из виду или вернувшихся обратно. Люди чему-то научились, скопили деньжат и двинулись всяк своим путём. Одни тупо всё профукали или пропили, другие добились успеха, но вернулись уже с предложениями о сотрудничестве, третьи упорно борются с трудностями. Речь не о них. Появились четвёртые – ребята пожелали начать собственный бизнес, но при этом остаться в числе «Софочкиных». То есть пользоваться услугами созданной структуры, делясь с нею долей успеха.
Я-то сразу сообразил, что начала всплывать на поверхность вполне различимая корпоративность. Возникло у кое-кого понимание, что в артели каша гуще. Хотя каждому хочется и чего-то своего. Сложное для понимания обстоятельство, особенно по местам и временам, натужно выползающим из средневековья.
Самой неожиданной иллюстрацией этой догадки стали действия Билла с Дальних Вязов. Он устроился под крылышком Строганова у горы Благодать, откуда черпает железную руду, из которой местные (читай: строгановские) кузнецы методично выплавляют свиное железо, под чутким руководством чужеземного толстозная целенаправленно запарывая плавки. Этот негодный ни для чего доброго чугуний долго держат в огне в глиняном корыте, пока тот не отвердеет. Огнеупорные кирпичи и установки для пиролиза берёзовых дров он взял в Котласе, воздушные помпы – в Архангельске, а нижнебойное колесо соорудил силами местных умельцев.
И теперь Строганов гонит на Московский пушечный двор чугун и углеродистую сталь. И то и другое стабильного качества. Естественно, к нам эта сталь тоже попадает с заметной скидкой: в конце концов, это ведь наши судёнышки её перевозят и её же берут в уплату. Считая на круг, Билл закрыл для нас вопрос с чёрными металлами. Хотя, по первому впечатлению, отделился от коллектива, да ещё и хозяйку кинул. Однако если считать в деньгах и при этом учитывать стоимость того, что было им от нас получено, то и не поймёшь, на кого парень работает.
Кстати, в масштабе всего государства вопрос со сталями и чугуном пока до конца не решён: не обеспечит страну одна-единственная печь. Ну да о том пусть у государя душа болит.
Приехала мама. Отец привёз с Ямайки ром, каучук, железное дерево, кофе, какао, сахар и серебришко. Серебришко это в заметных количествах добывают испанцы на своих серебряных рудниках в Америке. Папа наладил его скупку по цене в две трети от стоимости «правильного» драгметалла. Собираем мы его вовсе не от жадности в расчёте, что в будущем платина подорожает. Уже сейчас делаем из неё тигли и кое-какое оборудование.
Гарри Смит писал, что попытается сжечь азот воздуха в кислороде воздуха, чтобы растворить в воде получившуюся окись азота. Надеется произвести таким образом азотную кислоту. А для этого требуется неизвестная, но явно очень высокая температура. Азотная кислота нужна для получения гремучей ртути. Вообще-то она выходит из селитры, обработанной серной кислотой, но и эту кислоту мы здесь делать пока не умеем. А покупная доступна лишь в малых количествах.
Кстати, папенька, высадив маменьку, забрал у Мэри солидную сумму денег и снова ушёл в тёплые моря. Зато маменька поплакала на пару с дочкой, призывая на голову Ричарда Клейтона всяческие напасти. Ну и внуку порадовалась. Вообще, с этими женщинами всё очень сумбурно и беспорядочно.
Навестили Софью Алексеевну в её любимом Коломенском. По причине прибытия гостьи из мест заокеанских и экзотических царевна собрала свою закадычную ещё с девических лет компанию незамужних тётушек – сестёр царя Алексея Михайловича. Царевнам вообще непросто выйти замуж. Особенно русским. Выяснилось, что в былые годы Алексеевна с Михайловнами частенько обсуждали не только наряды, но и государственные проблемы. Было у них что-то вроде женсовета при кремлёвских палатах. Жизнь открывалась для моей хозяюшки новыми гранями.
А тут и новости поступили с театров военных действий. Опять в Венгрии и в Болгарии происходят заварушки из-за налёта османов, в войске которых оказалось неожиданно много лёгкой конницы. Не бандитов башибузуков, а вполне организованных и способных на упорядоченные действия отрядов численностью до тысячи клинков. Только непонятно, кто одерживает верх.
Лиза-Рисовальщица привезла царевне папку с рисунками. На одном из них высоченное деревянное колесо в стиле древнего Египта вращается от потока речной воды, черпая бадьями воду и поднимая её на высоту четырёхэтажного дома, откуда та попадает в деревянный жёлоб, ведущий вглубь берега, где вдали видна ветряная мельница. Даже без пояснений было понятно, что днепровскую воду гонят в сторону Крымского перешейка, применяя для этого опыт не только орошавших поля египтян, но и голландцев, которые при помощи ветряков откачивали воду с пространств, оказавшихся ниже уровня моря и отделённых от него рукотворными дамбами. Не зря Пётр по заграницам помотался – сообразил, как устроить водопровод без титанических земляных работ.
Много разговоров пошло о том, что беглые крепостные потекли на Дон. Царевна выслушивает упрёки бояр по поводу того, что меры по их отысканию и возврату законным хозяевам принимаются недостаточные, и жалуется на недостачу средств в казне на содержание поимщиков. Страна ведёт войну на юге, куда и идут основные расходы. Пусть и без напора, пассивно, но Софья Алексеевна способствует укреплению Донского казачества. А Василий Голицын пытается обеспечить водоснабжение планируемых им укреплений, которые желает возвести на пути из Крыма в центральные области страны.
Стратег из меня неважнецкий. В военно-политическом смысле. Но в целом картина не напрягает. Поговаривают о переселении запорожцев на Кубань. То есть что, османы перестали наскакивать на Азов и сосредоточили усилия в направлении Вены? А наши спешат закрепиться на временно оставленных без пригляда турками территориях, заполняя их казаками? Есть такое впечатление. Ну и доклады из Посольского приказа на это намекают, потому что цесарцы, как нынче зовут австрияков, просят подмоги против нехристей, угрожающих их исконным землям.
Потом станет понятно, когда историки всё опишут.

* * *

Ласковый августовский денёк. Лужайка неподалёку от Коломенского дворца. Сонька на лавочке утирает слезинку: только что у неё на глазах Чарлик впервые сделал несколько шагов, отцепившись от юбки царевны и добравшись до сапога своей матушки. Теперь она целует его ладошку, пахнущую рициновым (читай: касторовым) маслом.
Окрест ещё пятеро мальцов. Все уже давно уверенно ходящие находятся под присмотром нянюшек и собственных матерей. Это что-то вроде смотра наследников ныне действующего царя. С матерями, каждая из которых в окружении нянек и… не знаю, как назвать – вроде свиты. Из отпрысков Петра свободно перемещается только Фёдор V, тянущий свою маменьку за ножны шпаги куда-то за наше правое плечо. Остальных туда же тянут за руки их матери.
Царь пришёл – младший царь Пётр Алексеевич (вижу это, повернув голову). Отчего весь фрейлинник радуется встрече с ним, радость эту истово демонстрируя. Одна только фрейлина Уокер медлит, отчего сын её, выпустив из руки ножны, стремительно мчится к отцу и хватает его за штаны:
– Ну-у… Лу…
– Погоди, Федя. Дай место другим. Чарлик! Пойдёшь ко мне? – вопрошает многодетный отец.
В общем-то шансы на то, что Софочкин сын пойдёт к незнакомому дяде, бесконечно близки к нулевым. Что тут же и демонстрируется: малец хватает мать за свисающий из-под треуголки локон и начинает подтягиваться, держась второй рукой за её ворот.
– Понятно. Не сын ты мне, – понимающе произносит юный государь и смотрит на остальных четверых Фёдоров, которые, будучи старше Пятого, тоже вполне уверенно стоят на ногах. – А вы чего спужались?
Ну, «спужались» не все – подходят, ведомые за руку матушками. Один только упирается. Хотя после нескольких ласковых слов на ушко, произнесённых материнскими устами, до государева сапога добирается. Годовички на ногах стоят не так чтобы совсем крепко. Хотя старшему, Лопухину нынче около двух. Это Чарлику, который ни разу не Романов, одиннадцать месяцев.
– Здрав будь, герр Питер! – обращается к венценосному брату сестра его царевна Софья.
– Рад видеть тебя в добром здравии, Соня, – отвечает царь, поднося ладонь к своей отороченной соболем национальной русской шапке, после чего приветствует остальных фрейлин, обращаясь к ним поимённо. Ну, вот просто большая дружная семья, да и только!
– У Петруши к тебе много вопросов, – негромко сообщает подошедшая к нам Лиза. – Надеюсь, ты не в обиде за ту притворную опалу?
В этот момент с нами происходит натуральное раздвоение личности: обиженная и вся из себя несчастная Софи прячется внутрь нашего сознания, оставляя на посту меня.
– Не так чтобы очень, – отвечаю я. – Осадочек-то на душе остался.
– Петя хочет потолковать с тобой без чужих ушей. Этой ночью, когда во дворце на стражу вместо коломенцев встанут сермяжники, приду за тобой.
Это что же тут за тайны Бургундского двора?

* * *

Серое облачение котласских охотников даже с большой натяжкой нельзя назвать мундиром. Армяк из домоткани да ружьё в руках. Никакой отделки – всё облачение исключительно деловое. Если сменить дерюжную треуголку на валяную из серой шерсти шапку-ведёрко, можно идти скрадывать зверя в лесу. Из примечательной амуниции только перевязь, на которой спереди патронташ, а сбоку – сапёрная лопатка в чехле.
Заглянул я и в этот патронташ, и в само ружьё. Патроны-то, как и ожидал, из проклеенного полиэтиленом пенькового картона! Явно горячим прессованием получены. Чуть коническая трубочка наибольшим диаметром у донца в один дюйм сзади заткнута железной крышечкой с капсюлем посерёдке, а спереди – полудюймовой пулей с острым носиком. То есть гильза имеет не бутылочную форму, а плавно «сбегает» к окончанию. Толщина стенки – два с половиной миллиметра, только спереди это и видно в месте, обнимающем пулю. Металлические донца, ясное дело, штампованные из самого неприхотливого железиума и покрытые лаком против ржавения. Просто, технологично и мощно.
Ружьё – переломка. Казнозарядное то есть. Навскидку – пять-шесть выстрелов в минуту. Налицо все признаки обработки металлов резанием с последующей ручной подгонкой. Ружьё курковое, с самым простым спусковым механизмом. Однако никак не украшенное и никаких меток, кроме серийного номера, на себе не несущее. Открытый прицел с целиком на два положения, как у ППШ. Скажете – простота? Да по этим временам просто супероружие! На двести саженей росомаху можно свалить – на триста метров.
Вообще-то подобные дистанции поражения характерны для винтовок, но не будем забывать, в чьих руках эти гладкостволки оказались. Опять же, продолговатая пуля снабжена в задней части продольными углублениями, превращающими хвостовик в подобие оперения-стабилизатора.
Зыряне – охотники. Зимами бьют зверя, а летом – бурлачат. Службу при наших дворах несут охотно за пропитание, амуницию и, главное, оружие, которое переходит в их собственность. Детей своих в нашу школу тоже приводят. Не так чтобы много, но на наши масштабы в Котласе это половина контингента.
Ночью, когда Лиза вела меня скудно освещёнными коридорами дворца, обратил внимание, что ещё и короткие тесаки размером со штык-нож на перевязях поверх лопаток. Обычно-то сермяжники держат их не на виду. Скорее всего, вместе с лопатками, то есть под ними, а кроме этого вроде как и негде.
Ну, так про коридоры. Привела меня Рисовальщица в комнату, где Пётр полуночничал над чертежами и планами.
– Садись Софи, – указал он на стул подле себя. – Объясни, как это твоей постройки неправильно сделанный корабль три океана прошёл и не сломался?
Покопавшись в разложенных по столу бумагах, я извлёк чертёж флейта. А чертёж «Селены» и так находился на виду. Положил их рядом.
– Ну, гляди, государь. Шибче всего страшно, что корпус переломится, когда середина его на волне или над ложбиной. А волны те, государь, бывают ужас какие страшные. Иные и стеной нависают да поверх палубы корабль накрывают. Отсюда проистекают многие опасности, но мы остановимся пока на первейшей проблеме – проблеме продольной прочности против излома. Корабелы всех стран и народов не напрасно уделяют столько внимания становому хребту корабля – килю. На «Селене» этих килей сразу девять штук, разнесённых в пространстве и связанных между собой фермами. Фермы – это такие способы расположения деталей, которые нагрузку изламывающую переводят в растяжение или сжатие укосин.
Я набросал эскиз, где обозначил стрелками вектора сил.
– Понятней объясняешь, чем даже сэр Энтони, – кивнул Пётр. – Тогда ясно, почему ты так борта стиснула. Они же у тебя как раз вместо килей и работают. – Он несколько раз перевёл взгляд с одного чертежа на другой. – Про паруса он мне всё хорошо объяснил, а про остальные твои хитрости в другой раз спрошу. Ты мне скажи вот что: если большой флот на Ворнеже построю, смогу я Крым взять?
– Дон не шибко глубокая река. А ты, небось, линкоры измыслил делать? И к морю провести по высокой весенней воде?
– А ты на своих мелких посудинах по любой воде повсюду пролезаешь, да только с настоящими кораблями твои «птички» совладать не могут. Побьют друг друга ядрами и разбегаются для поправления.
– Флот всё равно строить придётся, – почесал я карандашом Софочкин затылок. – Ты, чай, и мастеров заграничных пригласил, и дубравы воронежские под охрану взял?
– Пригласил. Но не взял. Зимой дубы рубить начнут, – молвил государь. – Прикажу, чтобы начали сторожить.
– Не знаю, где верфь ставить, – развёл я руками. – Подробно глубины ни по Дону, ни по Днепру никто не измерял. Да и по Днепру ненадёжно как-то будет, там ведь крымцы пошаливают. Налетят, пожгут, а ты снова мимо порогов телегами лес вези!
– Они и по Дону пошаливают, – хмыкнул Пётр и тоже почесал в затылке. – Так что пошли своих водомеров прощупать дорогу от Воронежа до Азова. Гидрографическое судно моего величества «Лещ», что нынче на Кукуе поправляют. А капитаницу его завтра в Кремль пригласят. Я с Софьей Алексеевной договорился, что её во фрейлины примут и Думе представят. – И после паузы добавил: – А как я ещё вас, баб да девок, в служилое сословие переведу? Так ты ступай. А завтра снова ночуй тут, в Коломенском. Мне с тебя ещё спросить надо.

Глава 28. Действительно тайная советница

– Сказал бы мне кто, что я у баб стану совета спрашивать! – ухмыльнулся Пётр, теребя свои кошачьи усики. – А поди ж ты! Ладно, что сестрица моя – природная царевна. Но ты-то с чего это вдруг такая понятливая?
– В мать пошла, – совершенно серьёзно пояснила Лиза. – Агата Кристобальевна зело рассудительна. И в папу своего Джонатана Софья Джонатановна тоже удалась, очень он мужчина решительный, хотя и с оглядкой. Испей, Петруша, кофию, – подала она на стол скромный деревянный поднос с двумя чашками, расположив его поверх разложенных по столу бумаг.
Мы с царём сделали по глоточку, а там и по второму.
– Выписал бы ты, Пётр Алексеевич, умельца из Турции, – ухмыльнулся я Софочкиными устами, – чтоб показал нам, неучам, как этот напиток полагается готовить.
– Пронюхала уже, что мы с османами… как бы так выразиться…
– Проводим консультации по животрепещущим проблемам современности, – подсказал я.
– Так почему турки столь изрядно напугались этого глупого водовода? – задал государь волнующий его вопрос.
– Инженерные мероприятия по подготовке к штурму Перекопа, – пожал я Софочкиными плечами. – Князь Василий убедил басурман, что намерения у нас серьёзные, вот они и забеспокоились.
– А крепость на Таманском полуострове ставить нужно?
– Государь! Я ни в военной науке не смыслю, ни в резонах государственных. Есть у тебя мужи основательные, пусть они над этим репы свои морщат.
– Не смыслишь, значит! Тогда объясни мне содержание вот этой сказки про Золушку.
Государь добыл из ящика стола свиток и протянул мне.

Главному дьяку Счётного приказа от настоятеля лодочного двора Никишки Золкина сказка из городу Тобольску. 
От прошлого летнего солнцевороту по нынешнее людишками фрейлины Софьи товаров перевезено на 52 рубля 40 копеек, от которых двадцатая часть – 2 рубля и 26 копеек, а с десятины земли, на которой двор поставлен с позволения воеводы, ещё рубль да рубль воеводе. И с пяти мужей, что на дворе, по полтине. Итого 6 рублей и 12 копеек в казну да рубль воеводе. 

– В народе это называют парадигмой, – пробормотал я себе под нос.
Но государь расслышал.
– Какой такой парадигмой?
– Никиша заявил, что считает себя верным твоим подданным, отчего положенные с него подати исчислил и в Счётную палату с объяснениями доставил. А что описку допустил в промежуточной записи, так итог-то он вывел верный.
– И кем, интересно, такие подати положены?
– Мною, конечно. В тех, которые нынче действуют, мозги сломать можно, вот я и придумала понятные. Так, чтобы не безделицу платить, но и дышать оставалось.
– С тебя, если по-правильному, податей вообще брать не следует, как и с дворов твоих, и с людишек, – нахмурился Пётр. – Но деньги, что поступают из Архангельска, Котласа и Мурома столь значительны, что смеха не вызывают, в отличие от сей забавной эпистолы. А теперь объясни: почему ты так дело решила, а не иначе?
– Простой расчёт, – хлебнул я ещё кофе. – Ты, чтобы собрать податей на два рубля, небось, рубль тратить вынужден. Траты эти исчислить нелегко: они размазаны по жалованьям или пожалованьям, по расходам, связанным с посылкой людей, с переписями дворов и прочими хлопотами. Опять же бояре! Денег они тебе платить не должны, потому что службой своей отслуживают. Так ведь службу эту на весах не взвесишь, аршином не обмеряешь. Зато попробуй у них таможни внутренние отбери!
– По твоему способу тоже неладно, – рассудил Пётр. – Если такую цену за землю стану ломить, то Строганов по миру с сумой пойдёт. Ему немалых волостей и не перечесть сколько принадлежит. А из-за обложения выручки купцы взвоют. Да и подушная подать не так-то проста. Если её с души брать, так где крепостной на неё тех копеек насобирает, когда ему нечего продать? А брать с хозяина того крепостного тоже не дело. Этого бояре не допустят, потому что платить для них не в обычае. Нет уж, пусть остаётся как есть. Даром что Софья Алексеевна на твоей стороне, но я такого допустить не могу. Вот если только твои дворы… Хотя почему только твои? Есть же и другие! Канатный, например… Ты, Джонатановна, кофий-то пей. А то ишь чего удумали! Один двор – одна подать. Ну и повинности, кои в кошель не положишь.
Вот так юный государь девятнадцати лет от роду задумался о движении денег в собственной стране. Быстро он взрослеет, что не может не радовать.
– Звал, твоё величество? – Через дверь в комнату беззвучно проник старшой нынешней смены караула. Охотники вообще ногами не топают и не пыхтят при ходьбе.
– Сядь, Векша, – показал государь на лавку. – Дай сюда твою треуголку.
Получив требуемое, Пётр принялся разглядывать металлическую бляху на левом «прищепе».
– Мелом начищаете? – спросил он чуть погодя.
– Тряпицей иной раз пыль сотрём, – развёл руками сермяжник. – Не темнеет она. И ржой не покрывается.
– Белый металл, на серебро блеском не похожий, – продолжил рассуждать царь. – Не темнеет, как будто золото. Что это? – перевёл он взгляд на мою реципиентку.
– Сталь, легированная не ведаю чем, – молвил я.
– Вязкая она, – кивнул Векша. – Точится плохо, но режущую кромку не держит. Из неё даже проволока тянется неохотно. Но на крючки одёжные и на пуговицы хороша. Только в нашей амуниции это применять нельзя, потому как блестит и демаскирует. Когда в поиск идём, прячем.
Государь между тем разглядывал русскую букву «С», вписанную в окружность. Она смотрелась отчётливо и выпукло.
– Хоть монету чекань, – невольно восхитился он. – Так почему ты это носишь?
– Оберег, твоё величество. Человек худой или зверь голодный как увидят, сразу понимают: не трогай, обойди стороной.
– Сам ты, Векша, вижу, человек грамотный, – продолжил беседу Пётр.
– Два класса прошёл, – кивнул зырянин. – О следующем в третий сяду, когда сысольский взвод вместо нашего заступит.
– А вот выучишься ты, кем станешь?
– Если осилю, шарманщиком. А потом на инженера стану учиться. Ну а дальше – на учёного, чтобы тайны природные описывать. Как раз детей в школу отведу.
– И что, вы там, в Котласе все такие пытливые?
– Разные мы, твоё величество. Охриму тайга снится, Барсуку – отцовская кузня. Соблёк любит сытно поесть и сладко поспать, а Копыл – баб потискать.
– А к шаманизму ты как относишься? – Пётр подозрительно прищурился.
– Так а чего к нему относиться? – удивился Векша. – В лесу или на реке хочешь не хочешь, а к голосам духов прислушаешься.
– И бубен у тебя есть?
– Бубен – это пляски театральные. Зверей распугать да на людей впечатление произвести. А вера суеты не терпит и на публике не демонстрируется.
– Слушай, лесной человек! – оскалился в улыбке государь. – Откуда ты слово это узнал – театр?
– Ставили мы в школе «Маша и медведь», «Вершки и корешки», ну и «Рукавицы и топор», потому что театр. Я помогал с декорациями и реквизитом: из бересты лучше меня никто коробов не плетёт.
– Может, ты и кофе пил?
– Отведывал. Горький напиток. И на зубы осадок от него скрипучий. У нас из белоголовника заваривают со смородиновым листом. На чай похоже.
– Непростых людей ты, Джонатановна, готовишь, – перевёл Пётр глаза на нас с Софочкой. – Очень непростых. А ну, реши пример.
Он написал условие на клочке бумаги, который придвинул к нашему сермяжнику. Векша без промедления вычел столбиком.
– Умножать и делить я тоже обучен, – добавил он с видимой гордостью. – И знаю разницу между понятиями «вещество» и «элемент», но получать из камня ничего, кроме углекислого газа, не умею.
– Повеселил ты меня, Векша, – разулыбался царь. – Ладно, ступай к своим постам.

* * *

Признаться, Софочку уже потянуло в дорогу. Она, хоть и разобиженная на Ричарда, но всё равно непоседа. А тут ещё подошла с Ветлуги лесовозная баржа длиной метров сорок. Неспешно так подошла, ошвартовалась неторопливо и давай разгружаться, пользуясь собственным краном. Ну да. Лебёдки от сжатого воздуха привести в действие машинами Уатта – задача тривиальная. Не могу я назвать эти компаунды паровиками, потому что пара здесь и близко не было, а цилиндры при работе даже несколько остывают.
Прошла на борт, представилась капитану и смиренно испросила разрешения ознакомиться с шарманкой. Весь экипаж, все трое, оказались незнакомыми нам мужчинами с Муромского двора. Не шибко большие теоретики, на вопросы они отвечали заученно, но исправно. Одноцилиндровый калильник гонит воздух в баллоны внутренним диаметром двести сорок четыре миллиметра. Цилиндр калильника нынче из трубы того же диаметра, что однозначно указывает на попытку Пушкаря создать стальное орудие калибра в девяносто шесть фунтов или девять целых и шесть десятых дюйма.
Вообще-то для нынешних флотов это очень серьёзные орудия, способные простым сферическим ядром проломить дубовую броню новейших линкоров. Не уверен, что нынешних – возможно, это ещё впереди. Масса подобного ствола должна оказаться порядка десяти тонн. Ну а в качестве осадного орудия подобная пушка тоже вполне достаточна, пока не настала пора железобетона.
Однако пока заказов на эти монстры нет, трубы используются в моторах.
– А почему давление в цилиндрах не больше двадцати атмосфер? – спрашиваю у моториста.
– Если по прописи, то клапан сработает. А по жизни – шибче насос не накачивает. Толстознаи бают про чистоту обработки плунжера.
– А вот эта труба куда ведёт?
– Выхлопная она. Для отчаливания и причаливания бортом. А на ходу в корму дует. И краны эти не простые, а двухходовые. Но служат недолго: разъедает их снутри. Я Степану сказал, что в бока нужно из баллонов воздух подавать, а эту инженерию поломать и выбросить. Пущай прямая труба выхлоп гонит. А от воздуха железо не так быстро портится, так что краны дольше прослужат. Степан обещался к новой навигации переделать. До снега мы подряжены брёвна возить, некогда в переделку становиться. Дык, когда прорывать станет, я обмотаю потолще, да и весь сказ.
– Лес-то дорого встал? – вылез я не вовремя.
– То купца Ерохи забота. Наше дело привезти. А человек, который покупкой брёвен для двора ведает, с весны ещё на Ветлуге. Нам ведь отборные хлысты надобны – корабельные, а не избяные. Сурьёзные хлысты на корабли потребны, обстоятельные. Нынче из них сделанная «Наяда» от нас за море Хвалынское пошла. Уж как мы её выделывали, да выглаживали!
– И что у нас за тем Хвалынским морем? – потребовал я уточнения.
– Персия, вестимо, – ответил мужик, регулируя подачу воды в топливную смесь.
Ну да. Каспий как только не называют!
– А какая она, эта «Наяда»? – продолжила любопытствовать Софи.
– На «Горгону» и «Селену» похожая. Три мачты. Корпус узкий, но сидит глубоко. Мы балласт загружали уже в Оке, а то бы не вывели из затона.
– То есть ты в навигацию по рекам ходишь, а в иное время плотничаешь?
– Бери выше, Софья Джонатановна. На берегу я работаю слесарем. А это не ниже кузнеца. Мы, муромские, народ мастеровой, потому как руки к нам нужными концами приделаны. А плотничать любой мужик способен, да и бабы многие знают, с какой стороны топор брать. – Разговорчивый нам попался шарманщик.
– Опускай! – донеслась команда, поданная через рупор. – Дальний конец перевязать, а то уроним брёвна.
После этого последовала словесная оценка способностей сухопутных недоделков к выполнению стропальных операций. Великим и могучим капитан владел в совершенстве. А вот краном управляла женщина, одетая в шаровары и остальное, что к ним полагается.
– В Казани с нами попросилась четвёртой. Готовит, прибирает, рычажки нажимать выучилась, да и рулить умеет. Говорит, что раз Аллах не дал ей детей и муж стал неласков, лучше она будет скитаться. Капитан её в юнги принял, – объяснил шарманщик и нырнул обратно в машинное: нынешняя техника без догляду работает неохотно.
– А третий ваш где? – снова нырнула в машинное Софи.
– Харчи покупает. Нам по дороге останавливаться некогда, кроме как в Нижнем. Мы там нефть берём.
Хозяюшка взобралась на крышу рубки и стала наблюдать за разгрузкой, которой руководил капитан, отдавая команды голосом.
«Давай-ка потолкуем о личности Петра, – призвала меня к ответу Софи. – Ты ведь знаешь его будущее».
«Не очень подробно. Горячий он и вспыльчивый. Стрельцов, что его в детстве напугали, боится и ненавидит. Когда бы не влияние Лизаветы, одевался бы только по-европейски. Прожил Пётр немало по нынешним временам, но, как и все государи, дел своих не завершил. Главная его заслуга – бояр застращал и заставил потрудиться. Многие начинания его так и остались недоделанными или развеялись после прекращения давления. При нём ввоз умелых иностранцев в страну возрос многократно, что дало толчок развитию каких-то наук. Скажем, школа навигацкая особо памятна. Сам-то он особую склонность питает к кораблям. Собственно, его трудами морской флот и был построен. И база для него оборудована в устье Невы».
«То есть он её отвоевал у шведов? – сделала закономерный вывод Софи. – А нынче снова станет отвоёвывать?»
«Не знаю, – честно признался я. – Про то, что Россия вела войну против османов в составе этой Великой лиги, я вообще только здесь узнал, а сам не помнил. Вот прикинь! Турок крепко поколотили под Веной аж восемь лет тому назад, а они продолжают биться. И конца-краю этому не видать. Но на шведов Пётр попёр в тысяча семисотом. Значит, до той поры ему из-за войны на юге было не до этого. Да и начал он не очень успешно: под Нарвой одержал полную конфузию. Как-то это то ли зимой было, то ли поздней осенью, – вспомнил я начальные кадры из фильма «Пётр I», где государь удирал в карете сквозь метель. – Вообще-то он не самый искусный полководец. Из нынешних до наших времён донеслись слухи об Евгении Савойском, который нынче за австрийцев, О Карле Двенадцатом, что пока подрастает в Швеции. Я даже про Яна Собеского, который столь знатно навалял туркам под Веной, вспомнить не мог».
«Да. Ты сказывал, что в Европу Пётр ездил не в столь юном возрасте, – припомнила Софи. – То есть нонеча не то, что давеча. Вопрос о престолонаследии решён, пусть и во блуде, потому что сразу четыре боярских рода, пусть и всяк для себя, право бастарда на трон решительно поддержат. А уж какого бастарда?»
«Пусть подрастут, – согласился я. – Но своего Федьку Лиза от желания править отучит. Так о чём это мы?»
«О войнах. Пётр хочет Крым, а Василий Голицын не хочет. То есть не желает брать, а намеревается законопатить перекопское горлышко. Он, между прочим, канцлер и выдвиженец царевны. Бояре его не особо уважают, но слушаются», – напомнила моя хозяюшка.
«В высокой политике я соображаю плохо. Вот когда бы по Донцу кто-то уголь отыскал – то-то было б здорово, то-то хорошо! Уж как-то сообразили бы способ выгнать из него смолу и получить кокс для металлургии. Или, может, в Англии это уже умеют? А то ты как-то всё о великом да величественном. Нам же нынче рудознатец потребен и купчина, который за это ухватится. Как прикажешь их найти и заинтересовать?»
«Скучный ты, – вздохнула Софочка. – А что это за мысль у тебя мелькнула насчёт выхода корабля в Персию?»
«Через Каспий и Волгу вполне удобно возить товары с востока в Европу. Нынче мореходы для этого огибают Африку. А тут из Персидского залива до моря Каспийского по суше не очень далеко. И вроде гор особо высоких преодолевать не требуется. Отсюда вопрос: почему этот путь не работает? Возможно, османы с персами дерутся, или ещё какая пакость по дороге творится. Ведь Алексей Михайлович пинас “Орёл” не из прихоти строил. Может быть, сам желал в столь хитром вопросе разобраться? Опять же, в те поры Степан Разин персидский флот где-то на юге спалил весь. Я не самый знающий конспиролог, но совпадение места и времени меня напрягает. Поэтому давай говорить об угле».

Глава 29. Письма и встречи

Увы нам, выезжать с Кукуя Пётр Софочке запретил, чтобы была под рукой. Сам-то он нынче много общается с сестрицей своей Софьей Алексеевной, перенимая из её рук заботы государственные. Оно и неплохо для нас, потому что вместо мотания по рекам следует разобраться с событиями, происходящими в обширном и постоянно прирастающем речном хозяйстве.
И прежде всего интересует нас новопоставленный лодочный двор в городе Брянске на реке Десне. Ставлен он по указу Петра людишками фрейлины Корн. По его же указанию с начала навигации проведено измерение глубин и сделано описание русла опять же людишками той же фрейлины. Эк государь нами раскомандовался!
Сидит на том дворе неведомый нам Хватка Фёдоров и о делах своих исправно отписывает: поставлены сараи для сушки леса, казармы для работного люда да терем господский. Просит послать к нему от Степана Карачаровского Сеньку Конопатого ради выбора исправных брёвен и правильного их уложения. Да просит сто пятьдесят рублей, потому что доходов нет, одни расходы.
Удачно место выбрано. Десна впадает в Днепр, по которому нужно пускать наши стотонники: их даже разгруженные тягать через волок – удовольствие сомнительное, поскольку брусовки строились в расчёте на перевоз двенадцатитонных плоскодонок, каковые на потребности днепровских перевозок маловаты. То есть пару штук их, больших да тяжёлых, перевезли с Оки к Смоленску, а потом дорогу ремонтировали. Теперь будем строить крупные суда прямо в бассейне той реки, по которой станем на них грузы возить. А на новый двор заглянем непременно.
Ага! Вот и связанные сообщения! В Карачарове готовят материал для волока из Оки в Десну, в Архангельске для нового двора собирают две машины Уатта, в Котласе изготавливают лесопилку и рейсмусный станок, а Билл с Дальних Вязов сооружает паровые котлы и отливает перегонные установки. Налицо признаки коллективного разума – речная империя воспринимает себя единым организмом.
Из Воронежа доложили, что в город прибыли иностранные специалисты-кораблестроители и люда работного посгоняли со всей округи. На самом же дворе уже нашими силами, хоть и на виду у приезжих, строят новоманерные баржи шириной четыре метра и длиной тридцать, кои пустые имеют осадку в полтора вершка, а гружёные – один аршин, отчего везут четыре тысячи пудов, имея два вершка надводного борта. Шестидесятитонные, стало быть. Это в точности подходит для прохода в верховья Дона до самого волока с Иванова озера. Однако на волоке подобное судно запросто сломается. Так что, несмотря на смешение мер длины в отчёте, построен транспорт, отвечающий местным условиям и соответствующий решаемым задачам.
Заменяемые им двенадцатитонки постепенно перебрасывают на Днепр, где ставят на линию Смоленск – река Самара – снабжение оборонительной линии имени канцлера Голицына. Да, они маловаты, но других там у нас пока нет. Ещё на воронежском лодочном дворе готовят ремонтное судно для обслуживания постоянно избиваемых ядрами «Чижа» и «Стрижа». Третий артиллерийский корабль для действий в устье Дона постройкой завершают. Докладывают, что по указанию государя имя ему назначено «Ёж».
Из Казани пишут, что «Наяда» вернулась из Персии, куда возила булгарских купцов. Туда мёд, воск, меха, оттуда – ковры и лошадей. Ушла в новый рейс по тому же маршруту.
А вот с другого конца охваченной территории докладывают: канал из Северной Кельтмы в Южную огородили плетнями, поставленными на расстоянии десять саженей друг от друга, и шлюзы с обоих концов возвели. Теперь этим путём могут и стотонники проходить, путь из среднего течения Камы в Северную Двину стал удобней. Да ещё и на Кельтме во многих местах промыли русла так, чтобы спрямить дорогу. Водомётную баржу несколько раз перестраивали, совершенствуя, теперь она берёт глубже.
Из города Самары пишет водитель стотонной баржи за нумером семнадцатым, что пришли к нему на пристани люди башкирские и обиду высказали, поелику судоходства по Белой реке ждут не дождутся. Через это кошмы да иное из шерсти валяной имущество лошадьми возят на ярмарки дальние. А сами они в городке, что у впадения Уфы-реки в Белую сидят.
С реки Серёжи доносят, что хлеб нынче добре уродился и в цене невеликой.
Строганов интересуется: хочет зазвать мастера чугунного плавления на завод, что намерен ставить по реке Чусовой выше Чусовских городков. Так ему мы сразу и отписали: пусть насчёт этого у своего Билла спрашивает, а то и сам в Европе поищет. Нам и чужая наука лишней не будет, потому что металлургов я не готовил, сам только по вершкам в этом деле схватываю.
С Северского Донца доклад от атамана Зенобы о нахождении горючего камня – это копия переписанного по царскому распоряжению послания в Разрядный приказ. Почему в Разрядный? Наверно, напутал атаман. Однако Пётр Алексеевич дал понять подчинённым, что доносительства о любых находках должны быть до него доведены. А нам от этого новая забота – пора позаботиться об оборудовании для бурения, хотя бы разведывательного на глубину в десяток метров. И людей к атаману послать за образцами, кои доставить в Котлас к нашим химикам.
Постепенно мы с Софи стали просматривать кучу бумаг скорее. Я действовал правой рукой, делая выписки, она левой переворачивала страницы, раскручивала и скручивала свитки, а информацию мы оба анализировали одну и ту же. Сами письма брали подряд по датам и нумеровали сквозным образом, соображая, как организовать архив. Тут ведь кроме писем нужно и ответы на них приложить, и отданные распоряжения под рукой оставить, чтобы не забыть спросить об исполнении.
Вообще-то я терпеть не могу бюрократию с её бесчисленными бумагами, но в нашем случае деваться некуда, пришлось заводить канцелярию. Не в смысле учреждения конторы, а чисто для себя и собственными силами. Зимой-то, когда реки встанут, можно будет привлечь мало-мальски грамотных людей, что зазимуют с нашими лодками на Кукуе. А пока человек писучий – редкость.

* * *

– А отвези меня на твой Муромский двор.
С такими словами нагрянул к нам Пётр I с Фёдором V на плече и с Лизой-Рисовальщицей под ручку. Ну ни дать ни взять семья собралась отдохнуть за городом.
– Сей момент, герр Питер, – отвяла от бумаг Софочка и, придавив их камнем, образцом медянистых песчаников, отворила окно и в рупор отдала распоряжения. – Не мешкай, государь, – повернулась она к самодержцу, – а то без тебя умчатся, кони застоявшиеся.
Шуточку Сонькину царь воспринял с улыбкой. Взглянул на то, как места в двух баржах деловито занимают сермяжники, а к третьей поспешают нянюшки с Чарликом и узлом детских одёжек.
Когда мы подошли к судёнышкам, над казёнками дрожало марево от прогреваемых моторов. Оставалось только сесть и оттолкнуться от берега. Софи и Лиза, обе рослые и крепкие, взялись за вёсла и, подчиняясь командам капитана, вместе с двумя другими членами экипажа принялись выгребать в Яузу. Ещё две баржи неторопливо выполняли тот же манёвр: одна впереди, другая – сзади. По берегу скакали конные семёновцы в своих лазоревых мундирах – видимо, эскорт прощался с нами.
На замыкающей лоханке подняли сигнал готовности. Действительно, оттуда донёсся сдержанный звук работающего двигателя. Потом и наш мотор негромко заворчал. А там и передний запустился. Наш капитан поднял сигнал «Следую своим курсом», и мы шустро побежали к Москве-реке.
Пётр отдал сына Лизе и пробрался в рубку, где занял место рулевого. Одна из нянь разожгла спиртовку – варить деткам кашу. Вторая показывала мелюзге деревянные игрушки, сделанные искусными резчиками. Софи и Рисовальщица принялись пощипывать струны гитар – я не понял, кто и когда их притащил. Хотя видел же, как Алексашка Меншиков, царский денщик, суетился у причала, но на борт приглашён не был.
Мы неторопливо шли вниз по течению, поглядывая на берега и гадая, в какую сторону приведёт следующий загибон русла. До Коломны, где Москва-река впадает в Оку, не меньше десяти часов хода, до темноты не добежим. А насколько светлой окажется эта августовская ночь – да кто же скажет заранее?
– Луна нынче покажется через час после заката, – словно отвечая на так и не прозвучавший вопрос, сообщил моторист, выбравшийся в пассажирскую кабину и за чем-то забравшийся в рундук. – Коломну пройдём утром на зорьке. Через два часа повечеряем, а там и спать будет пора, гости дорогие.
– Членам экипажей заботиться об удобствах пассажиров, их довольстве и сытости. Но к порядку призывать, – продекларировал Пётр из рубки. – Сама сей артикул сочиняла, фрейлина Корн?
– Виновна, государь, – сверкнула улыбкой Сонька.
– Всё-то я понять никак не могу, отчего людишки твои, даже самого подлого сословия, столь ревностно служат тебе, хоть бы и безо всякого догляду, а мне или палкой гнать приходится, или на горло наступать. Вон Фёдор Юрьевич сколь ни доглядывал за тобой, а не уяснил. Ты не ведьма ли ненароком?
– Если слово «ведьма» выводить из понятия ведать, то истинно ведаю. Нет в этом тайны, и тебе она тоже известна. Что бы я тебе ни объяснила, ничего нового ты не услышишь, – попытался я уйти от неудобного разговора.
– Не зря ведь слух идёт, будто ты профессор, умеешь объяснять доходчиво. Уж постарайся, растолкуй мне недогадливому. – И скалится насмешливо.
– Ну, про то, что любому надобны пища, кров и одежонка, ты и без меня знаешь. А то или сбегут, или бунтовать станут. Сверх того нужно людям с другими людьми общаться, хоть в трудах общих, хоть на жизнь свою товарищам жалуясь, хоть в церкви батюшку вместе с соседями слушая. Иначе озвереют. А ещё любому потребно уважение. И вот тут-то зарыта собака. Потому что бояре твои не уважают тех, кто не богат, не окутан роскошью, не окружён угодливой челядью. Они не аскеты, им хочется всего и побольше. Но и без них с такой огромной страной не совладать.
– Воры кругом, – вздохнул царь. Он уже отдал штурвал рулевому и присоединился к нам. – И нет других, все одинаковые. Вот как тут быть? Как это переиначить на правильный лад?
– Да никак. Так было, есть и будет. Пусть их ловят да наказывают. Про тех, кто в измене виновен, ничего не скажу – не моего ума дело. А лукавых да непослушных лишай волостей и переводи в казну. Волости переводи. У тебя денег станет прибавляться на содержание войска. Стрельцов-то, как я понимаю, проще в поход направить, чем ту же боярскую конницу собрать.
– Хочу стрельцов полками нового строя заменить, – вскинулся государь.
– О том с воеводами совет держи, – поспешил я отбояриться от советования на столь скользкую тему. – Мне вопросы содержания войска не близки.

* * *

С одной стороны, Пётр явно вознамерился познакомиться с собственной страной, путешествуя по ней неторопливо и поглядывая на городки и сёла, следуя по главной улице России, каковой нынче является река Ока. С другой – желает прикоснуться к знаниям, расхваленным Лизаветой, его неофициальной походно-полевой женой. Дело в том, что и сам он, насколько припоминаю, был походно-полевым царём. В военных походах и в деловых поездках прошла значительная часть его жизни. Нынче в застеклённой кабине небольшой речной баржи он, не капризничая, уснул вместе со всеми, с тем чтобы утром проснуться, как и остальные.
– На пристани в Коломне висит сигнал о наличии груза до Мурома, – доложил из рубки третий член экипажа, который не капитан и не моторист. – Так будем брать, герр Питер?
– Будем, – ухмыльнулся царь.
Парень выставился вверх из крыши рубки и отдал распоряжения флажковым семафором. Передняя баржа направилась к причалу и вскоре ошвартовалась. Наши охранники пообщались с парнями, принявшими концы, и подали сигнал приставать остальным. Работнички в речном порту Коломны носили треуголки с известной бляхой на левом прищепе, полотняные порты до колен и того же материала рубахи без рукавов. Обуви по случаю летнего времени на них не наблюдалось.
Три юнца учтиво поклонились. Не уверен, признали ли они государя, но мою реципиентку определённо идентифицировали: взгляды выдали узнавание.
– Двести пудов кудели в тюках, – доложил один из них. – Куда прикажете складывать?
Второй парень полез на вышку, а третий принялся распоряжаться погрузкой. Подошли мужики от ближайших домов и принялись таскать не особо тяжёлые рогожные кули в баржи охраны. Пётр же придирчиво осмотрел немудрёное оборудование крошечной пристани: сарай для товаров, бытовку с нарами внутри и уже упомянутую вышку – наблюдательный пункт. Первый тем временем записал в учётную книгу чего, сколько и кому он погрузил.
– Ноль сорок второй из Орла следует транзитом на Москву, – доложил наблюдатель с вышки. – Велит почту принять.
Идущий с верховьев стотонник левым поворотом вошёл в приток. Грамотей и это записал.
– А что, куделю эту хозяин будет сопровождать? – поинтересовался царь.
– Нет, – ответил расплатившийся с грузчиками третий, – он указал, кому груз предназначен и добавил копейку для посыльного, который разыщет получателя. Ты не тревожься, герр Питер, всё будет чики-пуки.
– Я велел только капитанам так к себе обращаться, – сделал замечание государь.
– Как ты велел, так я и исполнил, потому что капитан над портом.
Тем временем паренёк, слезший с вышки, оттолкнул от берега челнок, на котором удалился от берега напересечку транзитной барже, откуда принял сумку.
– Экие тут все серьёзные, – хмыхнул государь.
– С низов коломенка идёт под парусом, – доложил с вышки грамотей. – Цекалы Рязанца, кажись.
– Снидать будете, огольцы? – С горшком в верёвочной сетке на причал взошла одна из здешних баб. – Ой, а це хто?
– Романов это. Пётр Алексеевич, – пояснила расшалившаяся Софочка. – Он царём работает.
– Замри! – воскликнул государь, обращаясь к бабе. Подошёл, забрал у неё сетку с горшком, передал капитану над портом и произнёс: – Вот теперь можешь кланяться. Тебе позволительно.
Ситуация его откровенно забавляла. По существу, он всё ещё мальчишка.

Глава 30. Речной круиз

Верховой посыльный или отряд лёгкой кавалерии, наверное, движутся быстрее, чем неторопливый караван наших барж. Хотя бы потому, что сухопутные дороги всяко прямее, чем вьющиеся русла рек. Так что разъезды лазоревых семёновцев или бордовых коломенцев мы на берегах примечали не раз. А в Муроме и наряд преображенцев нас поджидал, удерживая любопытных горожан поодаль от пристани. Воеводу тутошнего с лучшими людьми, ясное дело, пропустили. Шубы меховые, золотое шитьё, поклоны, речи высокопарные про верноподданничество – всё по правильному обряду.
К нам на борт проскочил Алексашка Меншиков, получил от Лизы узелок да и был таков. Тем временем государю, одетому по-русски, подвели коня, на котором тот и проследовал в центр города под радостный перезвон колоколов. Мы же с Лизаветой облачились в мундиры, кроенные по-мужски. Она оделась капралом-преображенцем, а мы – капитаном. Треуголки, шпаги, всё такое. Пятёрка сермяжников в охране – в большом городе без этих признаков статуса нынче никак нельзя. Мы же не просто так, а фрейлины самодержицы.
Вообще-то Софи просто хотела провести подругу по торговым рядам. Дело в том, что Муром – очень ремесленный город. Красоты деревянные, изыски металлические или тканые, вышивки, резьба, канитель блестящая, посуда, клинки, сбруи – да не перечесть даже наименований. Рукастость тутошнего населения радовала глаз. Народец-то бездельный нынче у собора, где местное «обчество» приветствует дорогого гостя, но лавки открыты, а мастерские работают: люди деловитые ценят время, назначенное для трудов.
Прошли торговыми рядами. Лиза купила горшочек мёда – этот был липовый нынешнего года – и послала с ним мальчонку, что был при продавце, отнести покупку на пристань.
– Это ты, что ль, с караваном царским пришла? – заинтересовалась баба у соседнего прилавка. Прислушалась, видимо, и сообразила, какие суда нынче у пристани причалены.
– А не ты ли от государя дитёнка во блуде прижила? – послышалось с другой стороны. Ещё одна догадливая бабёнка.
– Это он, стало быть, подрастёт, станет нами править, а ты ему нашёптывать будешь?! – вызверился «наш» продавец.
– Увянь, дядя, – поспешил вмешаться я. – Царица пред тобою, хоть и невенчанная. Так с чьих слов ты поёшь?
– Так все о том ведают, – изумился «дядя».
– Придётся вспомнить конкретного исполнителя, – негромко добавил я. – Колонок, – повернул я голову к одному из сермяжников, – проводи господина к дыбе. Она пробудит в нём ясность памяти.
– Ой, не надо на дыбу! – взвизгнул продавец. – Манан Кружальщик баял и крест целовал.
– Софья Джонатановна, – обратился ко мне незнакомец из базарных зевак, – не кручинься о скорбном. Фёдор Юрьевич тебе кланяется и просит не обращать внимания на невеж. – Ещё пара крепких ребят взяла торговца мёдом под локотки и вывела общим направлением на север.
– Ой! – удивилась Лиза. – Понимаю, что стерегут меня. Но чтобы настолько пристально?!
– Не дурные вокруг, – вполголоса ответил я. – Петрушу твоего, когда он рос, многие хотели бы прихлопнуть. Но не прихлопнули. На вопрос о том, кто доглядывал, сама ответ найдёшь? Или намекнуть?
– Ромодановский, – на выдохе «прозрела» Лиза. – А я-то никак в толк взять не могла, отчего к князю такое доверие!
– Зверь он, – потупил взор я, – но зверь верный. Пошли полотна посмотрим.

* * *

Про то, как Пётр оттягивался на лодочном дворе, расскажу кратко. Он всё перепробовал и во всё сунулся. Спёкся только у пропиточной установки. Клёпаный бак-труба длиной около восьми метров, куда укладывается пакет досок с прокладками. Герметизация, медленная, на протяжении пары часов откачка воздуха. Выдержка и впуск смеси из соляра с древесной смолой. Создание давления в три атмосферы, медленный напуск и слив. Всё это при температуре шестьдесят градусов. После чего из бака извлекаются доски, лишённые возможности гнить или трескаться на морозе, но и в прочности ничего не потерявшие.
Я тоже спёкся, когда крутил между пальцами шуруп. Помню, как рассказывал о них ещё первым своим школярам в имении под Ипсвичем, указывая на сложность изготовления, а вот теперь держу в руках. Это, между прочим, технологический уровень двадцатого века. Дьявол – он ведь в мелочах. Всякие там «дредноуты» или «цепеллины» крепко впечатляют и хорошо запоминаются, но в их основе лежат маленькие достижения вроде стандартных резьб, качества обработки сопрягаемых поверхностей или долговечности смазочных материалов.
Вырвавшийся на свободу джинн пытливости и придумчивости теперь незримо витает над лодочными дворами. А над корабельным двором просто судорожно извивается – при моём традиционном попустительстве. Потому что шурупы делают в Архангельске. Не под шлиц, а под ключ на шесть – с квадратной головкой и планшайбой. У нашего не вполне совершенного века есть некоторые особенности, из-за которых я не вправе называть данное изделие «глухарём», как оно по-правильному полагается.
Заход в Нижний Новгород сопровождался закономерным торжественным обедом, на котором Петра попытались крепко напоить. Наивные. Государь каждому лично поднёс заздравную чашу отличного ямайского рома из личных запасов – это вам не нынешнее хлебное вино половинной относительно наших времён крепости, а полноценный сорокаградусный напиток, для нынешних глоток непривычный. Обычно-то царь наш уважает сбитень, да кофием изредка балуется. Ещё из вредных привычек – трубочку выкуривает после обеда. Лизавета его тщательно отслеживает: она очень хорошо к нему относится и всячески оберегает от вредностей разных.
В Казани царя встретили почтительно и, как всегда, увели разговоры разговаривать. Мы с Лизаветой прошлись по торговым рядам и обзавелись женским платьем в восточном стиле – оделись в шелка и тонкую шерсть. Сонька всё-таки бабского племени, ей дозволяется.
Здесь нас нагнали два стотонника с преображенцами, один из которых ушёл вперёд. А вскоре и мы отправились в Каму. В устье Белой нас поджидало стойбище – башкиры собрались, чтобы приветствовать государя. Большая белая юрта, конные удальцы, показательные выступления лучников, бешбармак и слоёные сладости на меду. А тут ещё и Фёкла подошла на своём «Пескаре» – положила на карту путь по реке до Уфы и составила подробную лоцию. Лиза сразу вспомнила о том, что она рисовальщица, и мы отлично посидели за уточнением карт.
Дальше, идя вверх по Каме, мы остановок не делали до самых Нижнечусовских Городков. Там отстояли молебен в часовне, где получал благословение ещё сам Ермак Тимофеевич. Оттуда рванули прямиком к устью Койвы, откуда государь сразу отправился к реке Туре на поезде из крошечных вагончиков, влекомых пусть и небольшим, но настоящим паровозом. Вот тут и стало понятно, куда его так упорно тянуло.
– Да уж! Вот диковина так диковина! – радовался он, как мальчишка, обходя локомотив на станции Бисер, где заливали воду и грузили дрова.
Странный народ эти цари. Не первую неделю едет в барже, которую тянет существенно более совершенный двигатель, а тут – поди ж ты! Если дымит и пыхает паром, так сразу вызывает уважение.
Случились тут и вогулы, в чьи переносные жилища Пётр заглянул. Угощения тоже отведал и побеседовал с туземцами, те по-русски вполне нормально объяснялись. Вкусная у них рыба. Лизавете же приглянулись берестяные туеса.
– Тоже ведь мои подданные, – рассуждал государь. – Сколько народов, столько и обычаев. Жалко, что на олене не проехался, боялся раздавить.
– В Архангельске зимой на самоедских нартах прокатишься. Они иногда не только оленей, но и собак запрягают, – улыбнулась Лиза.
Идти вниз по Туре в Тобол Петра отговорил Строганов. Мы только что осмотрели доменную печь, которая уже не штукофен и даже не блауофен, а похожа… ну, что была на картинке в учебнике химии. Она даёт на выходе сплошной чугун. Так вот, после осмотра её мы обедали в тереме с окнами, через которые открывался вид на гору Благодать. Тут-то и высказал Григорий Дмитриевич мысль о том, что дальше на восток нужно двигаться не путешествием, а боевым маршем. Джунгары, кыргыз-кайсаки и иные обитатели Великой Степи часто бывают настроены деструктивно. Лесные народцы тоже русских не жалуют, потому что те, которые для меня «мы», обирают их нещадно.
– Я и предки мои сколько трудов положили, пока замирили всех на землях, Строгановым жалованных! Ведь буквально целое войско приходится содержать! А всё равно то там набегут, то тут наскочат. Твои-то, Софья, людишки оттого до Тобольска добегают, что опасаются туземцы шайтан-челна да фальконетов, кои дальше бьют, чем их стрелы долетают. Так ведь и сами воеводы, что по крепостицам сидят, тоже люди суровые и порядки свои блюдут строго. Прокурором-то в этих местах медведь, а закон – тайга, – вздохнул Григорий Дмитриевич.
Обратно до Чусовой мы снова ехали поездом. Пусть и не по железной дороге, а по брусовке, но на самом прямом участке машинист разогнался до тридцати километров в час. Это было перед подъёмом, где состав закономерно замедлился.
В Каму вернулись в сопровождении ещё одной колёсной баржи. Строганов себе купил и на лето нанимает двух шарманщиков в Карачарове. А сам любит порулить. Он ведь далеко не старый – где-то за тридцать. Сам он человек глубоко верующий, церкви каменные возвёл в Соликамске и Сольвычегодске. Может, и не сам он, а кто-то из его родственников, но храмы достойные.
Завернули в Соликамск, который стоит на старой дороге через Урал, ведущей в Верхнетурье. Опять молебен, застолье, беседы с воеводой и иными именитыми людьми. А потом пошли мы через две Кельтмы на реку Вычегду благоустроенным каналом. Меня интересовали шлюзы – так они самые простые, вроде ворот, причём первый был настежь распахнут, только северный сдерживал воду, но превышение уровня оказалось небольшим, сантиметров десять. Дальше вниз по течению бежали быстро. Погода ясная, ночи лунные, река знакомая, да ещё и навигационные знаки по берегам подсказывают наилучший путь.
В Котласе государь крепко пристал к Гарри Смиту и Аптекарю с вопросом о нержавейке. Там не всё просто. Чугун для неё выплавляют из смеси трёх руд. Все три – железные, но в каждой свои примеси. Выделить эти примеси химикам пока не удалось, поэтому плавки на заводике, что расположен у реки Сысолы, ведутся исключительно по рецептуре, установленной опытным путём. А вот в конверторе чугун продувают воздухом не просто так, а не позволяя азоту, избавившемуся от кислорода, уходить. И заканчивают процесс, добившись давления в двадцать атмосфер.
Сразу поясню, что и печь, и тигель, и трубка выполнены из платины. В одной плавке получается килограммов пятьдесят нержавеющего металла, хорошо поддающегося холодной штамповке. Штампы приходится делать из тигельной стали. Эвристичненько, в общем, но круто просто до жути. Государь как увидел ложку из этого сплава, сразу себе забрал и потребовал вторую для Лизы. Он к Рисовальщице хорошо относится и всячески заботится и о ней, и о сынишке. Два месяца в одной лодке плывём, так что успели заметить.
А потом Пётр выложил на стол золотую монету, где на одной стороне изображена царевна, а на другой – он и брат его, два царя.
– Сестрица велела отчеканить сей золотой да раздать в награду за крымские походы. Я было прогневался, что она и себя сюда втиснула, а потом переменил настроение. Это надо же было выдумать такое! Двух царей на трон посадить и себя не забыть. Я этими монетами и Катькин экипаж пожаловал, так они, охальники, что измыслили – золотую петельку сверху припаяли и на одежде носят. Вот, мол, какие мы отважные да заслуженные. И не отберёшь, сам давал. Да и мне почёт, что ценят награду. Вот ведь подлая ты англичанка: постоянно меня озадачиваешь. Так скажите мне, умельцы, – поворотился он к парням, – сможете из этой вашей стали нержавеющей такое отчеканить?
– Пробовать надо, государь, – откликнулся Билл из Дальних Вязов.
Он, оказывается, нынче здесь. Привёз с Камы меденосных песчаников и занялся технологией извлечения меди и выделкой из газов серной кислоты. То есть от лабораторного этапа перешёл к технологическому. Он хороший организатор, но в практической области предпочитает обратиться к людям сведущим. Именно потому он и является толковым руководителем, что умеет запрягать других, когда сам не уверен или некогда.
Ну а мы поторопились в Архангельск, Пётр нынче на редкость нетерпелив. Такое ощущение, что у него созрел некий план, ради осуществления которого он торопливо прощупывает почву, лично знакомясь с просторами подвластной ему территории.
Действительно, здесь нас дожидался дядя Фёдор, однажды сходивший мангазейским ходом, запрещённым более полувека тому назад. Вот с ним государь и толковал за закрытыми дверями, время от времени требуя закуски. Собутыльник государя так и заснул за столом, а Пётр вышел на своих ногах и уединился с Лизой, которая понятливо прихватила с собой кипу бумаги и пучок перьев. Полагаю, до дела молодого у ребят на этот раз не дошло.
Собственно, появившаяся через час с чем-то Лизавета так и сказала:
– Наконец-то угомонился, окаянный. Просто не понимаю, как можно держать в голове столько мыслей! Кстати, он опять собирается послать «Селену» в Охотск, на этот раз с целым отрядом на борту. Переживает за то, что маньчжурам весь Амур отдали, и ума не приложит, как это дело поправить.
«Незамерзающий порт на Дальнем Востоке», – припомнил я для моей реципиентки. Да уж! Чего-чего, а великих прожектов Пётр I затеял великое множество. С него станется начать тянуть брусовку от Урала до самого Тихого океана. Ну, или от Тобольска. Хотя реками и до Ачинска нетрудно дойти, а уж от него до Енисея не так далеко.

* * *

– Отроков с коломенской пристани на Москву возьми, – распорядился Пётр поутру, испив рассола. – Ну что ты сверлишь меня взглядом, ненаглядная? – поворотился он к Лизе. – Мужик от страха чуть до конфуза не дошёл, потому что за свой проступок живота мог лишиться. А мне от него не просто правда нужна, но с подробностями. А тебя, Софья, я до положения риз поить не могу, потому что ты кормящая. Давай выкладывай как на духу: сколько кораблей можешь в Охотск направить?
– Три. «Фемиду» уже вооружили и по Белу морю гоняют. Только я слыхала, будто ты бойцов намерен туда направить, отчего им придётся лишних три месяца кантоваться в заграницах. Ох и накуролесят они там от безделья, если от пьянства не помрут, – ответила Софи.
– О чём ты? Какие месяцы?
– Уходить в Охотск нужно в конце февраля или начале марта, а с ноября по май льды в Архангельск не впускают. И не выпускают. Значит, сидеть нужно где-то в заграницах. Если корабль просто с грузами, то полбеды: товарам пища не требуется. А если уйти налегке, то можно занять время перевозками чужих товаров. Но тебе же людей отвезти требуется. Причём много. То есть в тесноте. А в таком разе бежать необходимо быстро, чтобы не сомлели твои молодцы или не начали кораблю днище вышибать.
– В Кольский острог можно людишек служилых ещё в октябре свезти, – заметила Мэри, до сего момента никак себя не проявлявшая. – Пускай их тамошний воевода чем-нибудь полезным займёт. И корабли за ними из европейских вод придут уже в марте. Я чаю, не отощают сердешные на северных-то кормах!
– Зимой даже в европейских водах плавать непросто, – заметил сидящий тут же Иван. – На коротких рейсах заработки не шибко увесистые, а риск серьёзный. Лучше и судам переждать зиму в Мурмане. И не вмёрзнут, и не обрастут. А команды пусть творчеством занимаются. А то пристали ко мне – проволоку им подавай! Чего-то они из неё ткать собираются, причём всем лесом.
Пётр с интересом наблюдал за работой коллективного разума. Определённая культура обсуждений сложилась у нас ещё в ипсвичский период работы школы.
– Так мне ещё и мангазейским ходом нужно целый полк к Байкалу перебросить, – добавил он тревожно. – Пятьсот стрельцов.
– Туда в июле нужно выходить. Кочей настроить на такую ораву мы успеем, если леса хватит. А вот моторами снабдим только один из пяти, остальные на буксире пойдут или на вёслах, – размыслительно проговорил Иван.
– Леса готового можно из Котласа привезти, есть запас у дяди Силы, – припомнила Софи.
– Это не всё, – вздохнул Пётр Алексеевич. – Нужно два полка перебросить в Ачинск и строить от него брусовку к Енисею. Потом вверх по реке пройти в тот же Байкал. Пороги тамошние тоже берегом обойти.
– Справимся, государь, – кивнула Софочка. – Перебросим двенадцатитонки с Дона и Днепра в Оку да и перевезём всех. Против такого-то войска никто и не пикнет.
– А тебе, Софья, на Байкал пути не будет. Поведёшь флот к Охотску, а оттуда вместе с воеводами тамошними войдёшь в устье Амура и доберёшься до Албазина. Это надо же было весь Амур отдать, пока я Азов брал!
– Вань! А на «богинь» двенадцатифунтовки встанут? – спросил я.
– Две. Передняя так же, как и на «Энтони», точно вперёд стрелять не сможет, а задняя накроет всю полуокружность.
– И гранат осколочных для них в достатке?
– По сотне на каждый из шести стволов наскребём.
– Последний вопрос, герр Питер: а воеводы тамошние меня послушаются? Я же простая фрейлина, а они о-го-го!
– Поскольку ты уже не девка, могу попросить сестрицу произвести тебя в статс-дамы, да только хрен редьки не слаще, – притормозил Пётр. – В Англии вон даже баб в герцогское достоинство возвышают. Правда, если те королевской крови. Давай я тебя адмиралом сделаю. Это выше любого воеводы.
– Интересно, а отказаться от столь высокой чести позволительно? – вылез с вопросом я. Государь посмотрел на меня, как на ненормальную. – Ладно-ладно, – резко дала по тормозам Софочка, – если это нужно для пользы дела, то деваться некуда.

Глава 31. Протрезвление

Разумеется, великие планы юного государя принялись трещать по всем швам ещё до того, как начали осуществляться. То есть Софочкино хозяйство, хоть и напряглось, и запокряхтывало, но не сбойнуло: три морского хождения парусника – «Селену», «Горгону» и «Фемиду» – снабдили двумя двенадцатифунтовками каждую, а окружить их башнями и прочим необходимым для стрельбы полностью не успевали, октябрь на дворе. Отчего перегнали их к Кольскому острогу в расчёте на то, что за зиму команды завершат достройку.
Полк же стрелецкий закономерно к погрузке на корабли не поспел. То ли бунтовать стали служивые, то ли иным образом своё несогласие с отправкой на край земли выразили – пусть с этим воеводы разбираются и Стрелецкий приказ. А у нас повеление – доставить в устье Амура боеспособный полк. И будет он сермяжным, поскольку иного нет.
А что? Во взводе четыре отделения, нынче чаще именуемых капральствами – две тройки и две пятёрки. С командиром набирается семнадцать бойцов. Три взвода – это рота из полусотни военнослужащих. Три роты – батальон, в котором уже полтораста лесных воинов. В полку чуть меньше пятисот отменных стрелков и пронырливых разведчиков. С учётом четырёхорудийной батареи носимо-возимых орудий, вполне по нынешним временам полк.
Другой полк, предназначенный к переброске на театр военных действий мангазейским ходом, мы ожидаем только в начале речной навигации – где-то в мае-июне. А сами поставили на поток изготовление кочей. Не очень крупных, но пузатых и вместительных. По нашим прикидкам выходило, на восемь гребцов в две смены да с командой из трёх человек плюс несколько пассажиров, двадцать пять стрельцов на каждом без проблем доедут до места. То есть всего мы заложили два десятка этих неказистых тихоходных посудин.
Предположили, что ещё два полка повезём по Туре от Койвинской линии на плоскодонных двенадцатитонках, которые ещё до ледостава согнали к той же брусовке и без торопливости перевезли за Камень, собрав в устье впадающей в Туру реки Кушвы, что рядом с горой Благодать. Там невольно собрался лодочный двор, смотрящим над которым оказался кто-то из строгановских людишек. А основными поселенцами сделались экипажи наших пронырливых барж.
Личный же состав предполагаемых к перевозке к Ачинску полков мы приготовились добросить до уральской брусовки двумя лесовозами, тремя стотонниками и одной баржей типа «Донская», которую успели соорудить в Муроме. То есть если нарезать большими кусками, подготовка к массированному прорыву на Дальний Восток проводилась планово. Провизию для пассажиров тоже подтягивали, собирая на складах Чусовских Городков, но это уже санными обозами, когда встали реки.
Софья, вынужденная держать руку на пульсе большого, ни на секунду не останавливающегося организма, вернулась на Кукуй, откуда затребовала к себе подростков, столь лихо управлявшихся на пристани в Коломне. Если государь велел, то не пристало ей кочевряжиться. Пришлось заниматься с ребятами продвинутой арифметикой и расширенным природоведением. А чтобы не осталось у огольцов времени безобразия нарушать, велела прочитать собранный нашими трудами архив дел по речному ходительству и барж и лодок строительству. Труды картографов, сведения из опросов лоцманов, справки о находках…
Ребята оказались друг другу не равными, выводы из прочитанного делали разные и вопросы задавали неодинаковые. А там и свежие бумаги начали читать, и даже принялись придумывать, как новостью распорядиться или на вопрос ответить. Так и сформировался зачаток канцелярии. Понятно, что продержится он только до начала навигации: следующая практика у пацанов в плавсоставе, а подобного мальчишки не пропустят. Собственно, и самой моей хозяюшки у руля речной империи не будет: вожжи выпадут из рук, и куда потянут повозку главные упряжные – увидится потом. Общее-то направление всем ведомо – возить до посинения что просят куда угодно. А над каждой душой не постоишь.

* * *

Ноябрь и декабрь были заполнены организационными хлопотами. В январе картинка с состоянием хозяйства окончательно прояснилась и упорядочилась. Направление значительных ресурсов на исполнение царской прихоти заметно снижало предстоящие прибыли, но по миру нас не пускало: перевозки по Северной Двине, Сухоне, Вычегде, Волге, Оке и Каме даже немного возрастали за счет использования стотонников и барж типа «Лесовоз».
Мотающаяся в Персию «Наяда» возила воск, мёд и свечи парафиновые и стеариновые, доставляя обратно восточные ткани, в том числе шёлк, шерсть, кожи и шкуры, благовония, пряности и кучу всякого-разного по мелочам – перечень товаров получился длинным. Главным для нас оказалось хорошего качества золото, которым мы брали плату за перевоз. На этой линии нас трудоустроили казанские купцы, быстро наладившие связи с единоверцами.
Пётр крепко закрутил гайки, мобилизовав стрельцов и призвав их к порядку. Появлялся на Кукуе он редко и всегда был в раздражении оттого, что его вроде как и слушались, но исполняли всё только после волшебного пенделя.
О готовящемся походе на Амур знали все. Для наших речников это означало добавление к хозяйству ещё одной длинной реки, что людей радовало и воодушевляло. Смешные. Про Обь с Иртышом и Енисей с Ангарой и двумя Тунгусками не все догадывались, что это ещё пара кусков, каждого из которых не на одну жизнь хватит глодать. Сам же государь намеревался идти южной дорогой с основными силами, взяв с собой семёновцев, оставив на Москве преображенцев и коломенцев, которые как бы сестры его личная гвардия. Стал он ценить Софью Алексеевну, хоть и ворчал на неё.
А там пришла пора и нам выезжать в Кольский острог – принимать эскадру и проверять её готовность к дальнему плаванию. В принципе, Мэри нанимала самоедов с их оленями и нартами, забрасывая на отрезанную льдами и зимним бездорожьем «точку» крепёж и материалы по мелочам. И репчатый лук. Тем не менее зимняя дорога в сотни вёрст по белому безмолвию не то, что требуется детскому организму, отчего нянек с сыном отвезли в Коломенское к живущему там на постоянной основе фрейлиннику царевны. Расставшись с чадонькой, поплакала в поставленном на полозья возке, уносящем нас на север, но взяла себя в руки.
На этот раз в сторону Архангельска не уклонялись, ехали как бы к Соловецкому монастырю, но ещё на берегу приняли левее: зимник с редкими постоялыми дворами нынче дотягивался до самой Кандалакши. Олений возница (кажется, эта специальность называется «каюр») надёжно закрепил в лёгких нартах багаж, усадил мою хозяюшку и прикрикнул на упряжку что-то на своём языке. Погнали, в общем, изредка вскакивая и пробегая сотню-другую метров собственными ногами. Следом ещё пара нарт двигалась аналогично. Ну а что поделаешь – охрана.
Что интересно, хоть и дикие тут места с редкими чахлыми деревцами и торчащими из-под снега камнями, но столбики полосатые попадаются регулярно, то есть путь размечен. Да ещё и места ночлега имеются – полотняные палатки с чугунными печками и запасцем дров. Внутри не дует пронизывающий ветер, не метёт позёмка, и мороз не выжимает слёзы из глаз. Да и дорога выглядит то ли расчищенной, то ли укатанной – промята и уплотнена. Местами, конечно, переметена так, что теряется из виду, но столбики-то из-под снега выглядывают.
Обслуживания на подобного рода «станциях», разумеется, не дождёшься, но можно сварить горячего, позволить оттаять бровям и ресницам, да и клок сена для оленей выдрать из исхудавшей копёшки. Обстановка не царская – хорошо, что государю нынче недосуг провожать в путь Тихоокеанскую эскадру.
Пейзажи вокруг меняются не по разу в день. Скалистые кручи, которые приходится огибать, льдистые поверхности, вылизанные ветром до полной гладкости, участки свежего снега, в который погружаются ноги оленей, взметающие в воздух рыхлую, пока не смёрзшуюся субстанцию. Купы чахлых деревьев, пучки непонятной растительности, придавленной белыми шапками налипшего снега или массой игольчатого инея. Однообразие пути развеивалось на подъёмах, где нужно было помогать упряжным, и на спусках, где требовалось придержать нарты. Тем не менее путь мы проделали в три перехода с двумя ночёвками. Да, февраль в этих краях суров, на то он и февраль. Не даёт сидеть на месте, поторапливает.
Кольский острог выглядел уныло снаружи и оживлённо изнутри. Как выяснилось, сермяжный полк подтягивался сюда малыми группами, собирающимися по мере прибытия. Кто-то на нартах, кто-то на лыжах, а кто и на санях. Парни поначалу осваивались в казарме, а потом приступали к боевой учёбе: выходы в поле, слаживание подразделений в обстановке, приближённой к боевой, обслуживание оружия, подгонка амуниции и дело пушкарское – раньше артиллерией эти ребята не занимались. А тут ещё и ручные осколочные гранаты подвезли.
На кораблях завершили артиллерийские башни и переоборудовали верхний трюм под жильё – поставили нары. Везти лишних две сотни человек не так-то просто, особенно если на протяжении долгих месяцев пути ничего, кроме сохранения спокойствия, от пассажиров не требуется. Пришлось проверить запасы провизии и пресной воды, провести и парусные учения, и пожарные.
Сонька осмотрела адмиральский салон – он тут площадью больше шести квадратных метров – и пожалела, что не взяла с собой сыночка. Как выяснилось, условия перехода были не так уж экстремальны.
Вскоре полковник доложил о прибытии второго карельского взвода и полной готовности вверенного ему подразделения к выходу. Прикинув длительность светового дня, провели посадочные учения и пробное десантирование посредством шлюпок. А там и в дорогу отправились.
Наши корабли в какой-то мере приближены к классическому клиперу – немного тихоходней и менее вместительны, зато весьма комфортабельны по меркам нынешнего времени. Одним словом, основными тяготами перехода были скука и ограничение употребления пресной воды, ради возобновления запасов которой пришлось непланово заходить на острова Зелёного Мыса, где народ отведал множество экзотических фруктов и продегустировал португальские вина.
В тропиках начались проблемы с вентиляцией верхнего трюма, пришлось налаживать организацию сквозь него постоянного протока воздуха. Окатывание людей водой на корме или носу происходило непрерывно. Команда и десант предпочитали находиться на верхней палубе: внутри-то духота.
Благословенный Капштадт, изнурительный переход через весь Индийский океан. Можете удивляться, но штормы или дожди все воспринимали с энтузиазмом: понижение температуры – это же просто великолепно! Передышка в Батавии и рывок на север с заходом за водой на один из островов. Посещать Шанхай мы остереглись, потому что идём воевать как раз против китайцев – как бы чего не вышло!
К Охотску подошли, обойдя Японию с востока и пройдя через цепь Курильских островов, в расчётное время – последние числа мая. То что надо. Как раз море в этих местах очистилось ото льда. Тут достаточно удобный, закрытый от моря залив, в котором готовилась к плаванию джонка «Диана».
Ещё до того, как наша эскадра завершила постановку на якоря, от джонки отошла шлюпка – капитан Пантелеев поспешил встретить знакомую ему «Селену» и два её систершипа. Даже семафорными сигналами не обменялись, не говоря о поднятии флагов-распоряжений. И самого Захара, и гребцов всех переобнимали, по плечам похлопали, и неорганизованная встреча мигом превратилась в пересказ новостей и сообщения о здравии родственников. А четыре капитана вместе с Софьей прошли в капитанскую каюту, которая просторней адмиральского салона. Нужно было ознакомиться с обстановкой.
Прежде всего, никакого воеводы в Охотске нет. Таковой имеет место быть в Якутске, до которого отсюда два месяца пути, не во всякое время года проходимого. Тут всем заправляет казачий атаман, собирающий ясак с местных жителей и отправляющий пушнину на Москву. Дело это государево и является неприкосновенным, поскольку деньги от этого проистекают огромные.
Сам же Захар со товарищи прошёл минувшим летом вдоль западного берега этого моря, которое нынче именуют Ламским, до самого устья Амура, где присмотрел место для лодочного двора. Признаков присутствия маньчжур он нигде не увидел, кругом сплошные люди каменного века со своими князьками или иного манера вожаками. Себя они зовут по-разному, а русские именуют их гиляками. Женщины их с приезжими приветливы, а мужчины недорого отдают меха за ножики, топоры, наконечники и иные железные изделия.
Не будем забывать, что экипаж состоит из сплошных архангельских школяров, которые все поголовно куют весело и непринуждённо, отчего тунгусы получали всегда то, чего желали. Гарпуны, например, или любопытные наконечники вроде как для римских пилумов, которыми умеют закалывать моржей через задницу.
Собственно, запасы металла на корабле были невелики, отчего «Диана» сбегала в Шанхай, где прикупила китайского. Шкурки тутошнего морского бобра – калана – пошли там по высокой цене, отчего средств хватило и на рис, и на тамошнее просо, да ещё и на порох, шёлк, чай, которые поступили в острог в добавление к ранее доставленным. А вот соболей и меха чернобурых лисиц Захар отдал казакам, поскольку это всё тот же ясак, только не силой взятый, а торгом полученный, то есть это здесь государственное достояние.
Зимовала джонка на берегу, где шло её поправление и, как всегда, некоторое совершенствование. На зиму запасли лосося, а хлебного довольствия было в достатке. Даже эвенов подкармливали. Выяснилось, что местных к уплате ясака принуждали, держа в остроге заложников, так эту практику капитан Пантелеев прекратил, потому что та же задача безболезненно решалась простым торгом. Он же понимает, что казаки не могли воспользоваться этим вариантом тупо потому, что сами имеют железных изделий отнюдь не в изобилии.
Учась зимами в школе, члены команды имели начальные понятия о чёрной металлургии. Поискали по окрестностям, нашли лимонит и провели несколько плавок сыродутным методом. С пятого раза получили полпуда мягкого кричного железа. Атамана, пожелавшего качать права, застрелили, револьверы-то есть у всех и содержатся они в исправности. А что делать, если прокурор здесь медведь, а закон – тайга?
На это лето планировали пройти вдоль северного берега Охотского моря, сделать толковое его описание и познакомиться с местными. В принципе, казаки тутошние числом около сорока человек не особо-то протестовали, потому что гоняться с риском для жизни за тунгусами по лесам и горам – удовольствие сомнительное. Намного лучше заниматься благоустройством себя любимых да собирать добровольно приносимые меха, складывая их в амбар.
Протестная группа из дюжины самых принципиальных казаков ушла в Якутск с жалобой к воеводе на самоуправство людей в чёрном. Софья же представилась построенным по случаю её прибытия казакам в качестве адмирала моря Ламского с чрезвычайными полномочиями государя, о чём и грамотку предъявила. Не скажу наверняка, что было убедительней: бумага с печатью, полученный опыт или строй из полутысячи сермяжников, дружно выкрикнувший своё веское «виват!» – но обстановка никого не напрягала. На заздравную чарку рома хватило каждому.

* * *

Переход в устье Амура эскадры из четырёх вымпелов показал, что «Диана» сильно отстаёт. Место на левом северном берегу великой сибирской реки для лодочного двора оказалось подходящим. Из карт моего времени припоминаю, что где-то здесь находился Комсомольск-на-Амуре. Приличных размеров залив, подходящие глубины, пологий берег. С местными поладили, поднеся подарки и пообещав не охотиться в их угодьях. Оборону организовали дозорами, секретами и патрулями – недосуг нам стены возводить и валы насыпать.
«Селену» разгрузили и отправили в Охотск, чтобы отвезла домой ясак и отчёты, а сами поспешно собрали из привезённых с собой частей три двенадцатиметровых колёсных моторки. Джонку «Диану» послали описывать северный берег Охотского моря: где-то там имеется место для будущего Магадана и устье Колымы, знаменитой и золотыми приисками, и кучей других минеральных полезностей. Неплохо бы и Камчатку проведать и познакомиться с коряками, но не всё же сразу!
Сами же баржами и «Горгоной» двинулись вверх по Амуру. Сложная это река со многими мелями, островами, протоками – приходилось искать фарватер океанскому кораблю, хоть мы его и разгрузили. Ну что сказать? Лес по берегам, за которым ничего не видно. Лодки местных жителей встречались – рыбу здесь ловят. На китайском берегу попадаются селения, а на нашем – всё как вымерло. Изредка человека увидишь, да и тот скорее прячется.
Уже миновав устье Сунгари, встретили нескольких казаков, которые не ушли отсюда после подписания Нерчинского договора – отошли вглубь суши да и сидят, поглядывая на реку. Сами же себя причисляют к Нерчинску: оттуда людишки. Так я от них и не добился: не ушли они или потом пришли? А про запустение поведали, что ещё живы люди, при которых Поярков и Москвитин распугали местное население так, что оно свалило на другой берег Амура к маньчжурам, хоть раньше на земле сидели и выращивали хлеб.
А тут доклад: со стороны низовьев подходит отряд кораблей. Получается, нас обнаружили, пропустили и отсекли от моря. Мы тут же десантировали батальон сермяжников с артиллерией на свой берег и стали готовиться к бою: за тем и шли сюда, чтобы отчётливо обозначить присутствие России в столь отдалённом регионе.
Убрали паруса, а нос и корму взяли на буксир две из моторных барж – те, что без пушек. На оставшейся свободной третьей у нас установлена трёхдюймовка ещё из тех, с которыми мы брали Азов. А ту, что сняли с «Селены», выпросила Мэри. Ей предстоит вести отряд, следующий мангазейским ходом. Ещё одна – у Кэти, которая идёт через Ачинск с самыми большими силами.
Сестрёнке и сестрице крёстной государь пожаловал звания капитан-командоров, что на одну дырочку ниже адмиральского. Ох, что-то он мутит в отношении нас. Как бы ещё Консуэллку своей милостью не зацепил: явно на пташек из ипсвичского поместья у него имеются планы. А запрягать он умеет.

Глава 32. Чтобы победа не стала пирровой

Приготовлениями к бою руководил капитан «Горгоны» Василий Жданов, перешедший на неё с «Селены» ещё в устье Амура. Сама-то «Селена» ушла в Архангельск с командой, уже однажды преодолевшей этот путь, и со штурманом, его проложившим, хотя и с менее опытным капитаном. А своего Васеньку Софьюшка взяла с собой, действуя цинично по бабскому своему разумению.
И вот сейчас она в его распоряжения не вмешивалась, а только прислушивалась внимательно и про себя оценивала – в ней то и дело взыгрывал опытный и терпеливый педагог, внимательно контролирующий учеников. А потом полезла в нутро грот-мачты, по скоб-трапу добралась до «вороньего гнезда» и придирчиво изучила обстановку в зрительную трубочку.
Позади километрах в семи вслед за нами движутся шесть пузатых корабликов с двухэтажными надстройками, в которых установлены пушки, причём вперёд смотрят сразу шесть штук. Или восемь – у кого как. Паруса из циновок позволяют этим толстячкам уверенно приближаться к лежащим в дрейфе нам – «Горгону» потихоньку сносит течением. На нашем берегу сермяжники маскируют батарею четырёхфунтовок, юркие оморочки везут на сопредельный берег взвод разведчиков. И ещё на западе показался разъезд верховых, судя по одежде – казаков.
В принципе, начни мы двигаться вверх по реке, китайцы за нами не угонятся. Но там может поджидать засада, не исключено, что артиллерийская. Как-то я ничего не слыхивал о китайских пушкарях в семнадцатом веке, однако собственными глазами убедился, что здесь и сейчас они уже есть. Поэтому стремление Василия выслать вверх по реке разведку находит в душе моей самый тёплый отклик.
Едва мы спустились вниз и вышли на палубу, двое матросов принялись облачать своего адмирала в доспехи. Римско-легионерского типа лорика сегментата была напялена на тело поверх прилаженных первыми латных штанов. Вся эта амуниция выполнена не из металла, а выклеена из фанеры на манер тех же римских щитов-скуттумов. Легче стальной, но далеко не невесома. Несколько стесняет движения, однако, в принципе, приемлемо. То есть защита от выбиваемой ядрами щепы вполне пристойная. Ну и коринфский шлем на голове отлично прикрывает со всех сторон.
Тем временем дистанция до неприятеля сократилась километров до четырёх. Рявкнули орудия, и два двенадцатифунтовых ядра, пущенных по высоким траекториям, вызвали всплески где-то между китайских кораблей – накрытие прошло уже с первого залпа. Второй залп, третий, четвёртый и, наконец, попадание. Китайцы ответили лишь один раз – лес всплесков встал с заметным недолётом и с большим разбросом. Пусть стреляют они хуже, но забьют нас просто в силу закона больших чисел, тем более что на реке отсутствует сбивающая прицел качка, а конструкция надстроек не мешает вражинам задирать стволы орудий достаточно высоко.
Мы тут же дали ход, стремясь увеличить дистанцию, оставив задействованным только кормовое орудие. Вскоре замолчало и оно: от неприятеля нас отделил изгиб берега. В него и угодил следующий залп китайцев, целивших в наши издалека заметные мачты. Расклад сложился не слишком удачный, однако неприятель перестроился, уплотнив строй: китайцы встали в две шеренги по три и сократили дистанцию между собой – ширина реки оказалась для этого достаточной. Да, при этом противнику стало удобнее управлять огнём посредством голосовых команд, и залп выходил более кучным, но и для наших ядер в плотном строю осталось меньше пространства для промахов.
Едва вражеский строй появился из-за изгиба русла, мы возобновили навесную стрельбу. Теперь попадания случались чаще. Василий скомандовал перейти на пальбу бомбическими снарядами. Вскоре стали отмечаться их взрывы на надстройках неприятеля. И тут с нашего берега ударила батарея четырёхфунтовок: противник пришёл под их залп. Пущенные с малой дистанции по настильным траекториям ядра проломили борт правофлангового, который начал быстро крениться. На него наехал правофланговый второго ряда, чем и помог ему скорее погрузиться, а сам тоже получил в борт от сермяжников даже быстрее, чем накрыл их позиции. Видимо, артиллерийская прислуга находилась у носовых орудий и замешкалась с перемещением к бортовым пушкам.
Василий отдал команду на буксирные баржи к развороту, те за нос и корму быстро сориентировали корпус «Горгоны» носом вниз по течению. Винт энергично вспенил воду за кормой, и мы пошли на сближение. Вот тут-то и начались попадания в нас. Похоже, командир противника потерял общее управление действиями отряда, отчего строй разобщился, а китайские артиллеристы палили всяк на своё разумение, но промахивались не каждый раз.
Наше кормовое орудие работало по заднему правофланговому, мешая тому накрыть батарею на берегу, а та доламывала его же. Носовое пристрелялось к переднему левофланговому и быстро разрушило его бомбами. Зато остальные действовали без помех, стреляя всё точнее по мере сокращения дистанции: корпус «Горгоны» всё чаще вздрагивал от попаданий. Вышел из строя калильник, мы шли на остатках сжатого воздуха в баллонах. Зато так и не обстрелянные сермяжники ударили по центровому замыкающему, опять проломив тому борт в районе ватерлинии. Ядро целую доску вышибло, судя по тому, как скоро этот подранок начал оседать набок.
Василий снова развернул корабль, на этот раз плавной циркуляцией, ширины русла на это едва хватило. Из остававшихся опасными двух противников… ни один более не стрелял: на первом боролись с пожаром, а другой выбрасывался на берег – забытая всеми двенадцатитонка с трёхдюймовкой как-то незаметно сделала своё чёрное дело, подкравшись к китайцам через протоку и скрываясь за одним из островков. Ситуация, представлявшаяся чрезвычайно затруднительной, внезапно оказалась вполне приемлемой. Только на берегу постреливали пятилинейки – скрытая от наших взоров лесом, там продолжалась невидимая с воды война.

* * *

– Большое войско стоит на правом берегу, – прочитал флажковый семафор сигнальщик. – Шесть пушек.
– Атаман Узан с грамотой от Нерчинского воеводы, – доложил второй сигнальщик о послании, переданном с нашего берега.
«Горгона» стояла на якоре посередине реки и чинилась: китайские ядра наделали нам немало пробоин. В машинном звякал металл – шарманщики разбирали разбитый двигатель. На высотке, что в километре к северу от уреза воды, копали могилы: на этот раз без потерь не обошлось. Убиенных маньчжур и китайцев хоронили пленные, а о погребении своих хлопотали наши люди.
Софи в своём адмиральском салоне отписывала в Нерчинск. Отчёт о проделанной работе получался обстоятельным и совершенно секретным.

Государь! Во славу твою и ради пользы любезного отечества нашего на берегу Сомольского залива заложен городок Сомольск, где ставится корабельный двор. Металл для него покупается в Китае в городе Шанхае за шкурки морского бобра. Сама же я с капитаном Ждановым и людишками его прошла по Амуру до впадения в него реки Сунгари, где повстречала маньчжур на шести кораблях, кои означенный капитан частью потопил, а частью захватил и взял оттуда пушки и пленных. На этом продвижение останавливаю, потому что встретила сильное войско тех же маньчжур, совладать с каковым нынче сил не имею. До окончания навигации успеваю вернуться в Сомольск, где и… 

В этом месте Софи остановилась и крепко призадумалась. План похода на Амур не вполне удался: Мэри, шедшая на кочах вверх по Нижней Тунгуске, сильно замешкалась. Тихоходные судёнышки, приводимые в движение вёслами и парусами, шли чересчур медленно, преодолевая встречное течение. Как следовало из доклада, её отряд довёз стрельцов только до волока в реку Лену, между тем как навигация уже подходила к завершению: осень взяла своё и сдавала позиции зиме.
Также задержался и отряд моторных барж, бежавших южнее через реки бассейна Оби. Пётр Алексеевич, находя по пути множество непорядков, останавливался для разбирательств с воеводами, коих снимал с должностей, отправляя в железах на Москву. Уж и не знаю, чем они ему не угодили, но царю виднее: его люди – ему и оценивать их заслуги.
В результате задержек мы оказались на огромном удалении и от сил, способных нас поддержать, и от баз снабжения. Хотя наши бойцы и перестреляли мелкие группы неприятеля, подбиравшиеся к месту сражения по обоим берегам Амура в непосредственной близости от нас, но неподалёку обнаружились изрядные силы, к столкновению с которыми мы не готовы. Пора драпать. Что мы и проделали, приняв на борт десант и отправив послание царю с добравшимися до нас казаками. Они местные, к тому же верхом – пройдут.
Обратно шли под парусами: мотор починить не удалось. Баржи то и дело убегали вперёд, осматривая берега и дожидаясь нас, стоя на якоре: горючее подошло к концу. Лили дожди, сменяясь снегопадами.
Софи скучала по сыну, который за столь долгую разлуку мог совершенно забыть маму. Он ведь сейчас учится говорить, а она этого не видит! В голове копошились мысли рвануть по суше верхом прямо на Москву, но, представив себе расстояние, моя реципиентка взяла себя в руки: не пристало адмиралу моря Ламского и реки Амур вести себя столь эмоционально. Под её рукой нынче огромная территория, требующая присмотра и хозяйской руки.

* * *

– Заходи, Мокша! – пригласила Софи «старшего по расположению» – полковника сермяжников, остававшегося на хозяйстве в селении Сомольск, которое я назвал так в память о когда-то находившемся тут Комсомольске-на-Амуре. Хозяйка нашего тела уже попарилась в баньке, переоделась в домашнее платье и теперь пила чай в тёплом просторном тереме. – Видела я, что срубы поставлены и брёвна под навесы уложены. А вот про остальное рассказывай.
– Здрава будь, Софья Джонатановна. – Главный сермяжник принял из рук хозяйки чашку ароматного напитка и сделал глоток. – Дела наши совсем обычные. «Фемида» сходила в Китай опять в обход Японии, привезла тканей и железа. Чаю ещё и посуды фарфоровой доброй, бумаги и всякого-разного помаленьку. И проса с рисом. Ну и соли, конечно. Мы рыбы на зиму запасли, голодать не будем. В Охотск тоже хлебного довольствия завезла. «Диана» обошла северный берег моря Ламского, но не весь: ох и длинный он оказался, да глубокими заливами изрезанный. Карты вот.
Мокша подал рулон бумаг и продолжил:
– Лесопилки у нас нет, рейсмусного станка тоже, так мы помаленьку соорудили пилораму с приводом от ветряного колеса, а уж строгаем обычными рубанками. Древесину сушим в тёплом бараке при печке – всяко скорее, чем под навесами. Посудачили тут промеж себя да и порешили баржи типа донских строить. Железо китайское раскатывается плохо, молотами плющим, потому и котла парового нынче сделать не из чего. Руды по здешним берегам не отыскали, нефти не нашли, а на Сахалине-острове, что отсюда за проливом, кроме гиляков живут айны. А дальше на юг по материку ещё и гольды. Люди они мирные, приходят торговать. На шкурки утварь выменивают, амбар опять полон мягкой рухляди. Но цилиндр новый для калильника нам не сделать. – Мужчина свалил всю информацию в одну кучу и вывалил разом давно наболевшее на уши внимательной слушательницы.
– Это потому, что не всё сразу, – ответил я, воспользовавшись тем, что Софи «зависла». – Помещения для мастерских ты построил, а уж дальше мы потихоньку оснастимся да и отольём то, что требуется. В этих местах обосновываться станем навсегда: земли тут богатые. Поначалу торговые посты расставим, станем пушнину скупать. И потихоньку методом ползучей экспансии поведём товарную интервенцию в сторону верховий.
На этот раз завис Мокша.
– Это для тебя мирная часть плана на всю оставшуюся жизнь, – добавил я веско. – По военной же части нужно для начала пробиться по Амуру и Шилке до Нерчинска. Не на океанских кораблях ломиться вверх по не самой глубокой реке, а, как ты верно отметил, на мелкосидящих и быстроходных, построенных для маневренного боя. В принципе, обстановка на Амуре в его нижнем течении нынче мирная, маньчжуры досюда пока своё влияние не распространили. Выше, от впадения реки Уссури и до впадения Сунгари, обстановка непонятная, там следует плавать, держась настороже. Пространство от устья Сунгари и до самой Шилки стоит считать зоной военных действий. А вот Нерчинск уже наш, если китайцы ещё не выбили оттуда казаков и людей служилых – огромные расстояния и медлительность средств сообщения оставляют огромную зону неопределённости.
На другой год отправим гидрографов описывать Сунгари вверх по течению. А сильным отрядом пойдём опять вверх по Амуру, по Шилке, по Иногде до места, где челны перетаскивают из Хилока-реки. Там нужно брусовку строить, чтобы возить грузы в Селенгу, которая в Байкал впадает, – завершила постановку задачи Софи. – А что? Те катаные листы, что мы привезли из Архангельска, их бы на паровые котлы пустить!
– Так и пустили. Для трёх барж уже раскроили да клепать начали, – кивнул Мокша. – И на этом всё, больше нету. Я чай, как море из-подо льда ослобонится, «Горгона» на парусах уйдёт домой на ремонт машины: ей котёл без особой надобности. Опять же, ясак отвезёт, что наторгуем за зиму, государеву казну порадовать.

Глава 33. Новое качество

Тот факт, что на огромных пространствах Приамурья и во всём бассейне Охотского моря она сейчас самая главная, постепенно добрался до сознания Софочки. Так-то она давно это знала, но не представляла себе всей полновесности столь великой могущественности, павшей на её головушку примерно в годе пути от любого, кто мог бы опротестовать право этой чрезмерно молодой женщины повелевать. Полтысячи спаянных воинской дисциплиной бойцов и экипажи трёх кораблей, преданных ей лично, здесь и сейчас – несокрушимая сила. Учитывая, что все эти далеко не старые люди учились в устроенных ею школах по нами же составленной программе, получаем непререкаемый авторитет, подтверждённый ещё и волей государя российского.
Абсолютная власть, которая теоретически должна развращать абсолютно, ничуть не изменила поведения моей невыносимо юной реципиентки, она осталась деловитой и внимательной к любым мелочам. Прежде всего опросила народ о надеждах и чаяниях. Наши лесные бойцы в наступающем тысяча шестьсот девяносто третьем году должны были частично демобилизоваться. Отсюда вопрос: кто из них намерен вернуться туда, откуда мы их взяли, а кто желает остаться на новом месте? Предполагалось восполнить убыль личного состава за счёт рот Кемской, Верхневычегодской и Вятской, которые непонятно как сюда вернее доставить: морем вокруг Евразии или реками? Вопрос этот касается Уговора, который поминают словом с заглавной буквы, хотя на бумаге он не прописан.
Ещё и проблема торговли возникла на ровном месте. Себя и людей своих Софья однозначно позиционирует как перевозчиков, а не как спекулянтов. Были бы здесь в достаточном количестве местные купцы, на них бы перевалила хлопоты с товарами и барышами, а сама брала бы налоги, именуемые нынче податями. Она ведь здесь власть, вот и назначила бы сборщика и приписала бы его к Счётному приказу. Ей же сейчас тут и за Ямской приказ отдуваться, и за Пушкарский, и за все остальные: мало-мальски структурированной власти в здешних местах не наблюдается, кроме казаков, которые держатся ватагами и местное население обижают. Служилые же люди, которых мы для простоты причисляем к стрельцам, помаленьку сходятся отовсюду, встают на довольствие и принимаются за порученную работу.
Хвала Мокше, хлебное жалованье выдали без проблем, а также пороховое и прочие, что на пули и одежду положены. Да и собрали команду, которой поручили основать торговую факторию у впадения в Амур реки Уссури. Назвать её велели Хабаровском. Их уже по льду забросили санями на точку вместе с артелью плотников и запасом провизии.
В этих краях нашлось и сколько-то русского населения из беглых каторжан и по своей воле приехавших староверов. Сразу их и не приметили, но они сами повылезали и сошлись к Сомольску: видимо, слухи о победе русского войска над маньчжурами расползлись и побудили тех, кто не ушёл после заключения Нерчинского договора, подтянуться к средоточию власти.
Казаки тоже потянулись за довольствием, но с ними разговор получился особый. Я этого воинского сословия опасаюсь, как и замашек его вольных. Особенно напрягает принцип «Что с бою взято, то свято». Люди, чьи традиции предполагают жизнь с добычи, не слишком вписываются в организационные структуры. На Руси они прижились только в качестве порубежных жителей, да и то, когда стали сидеть на земле и сеять хлеб. И как этих обладающих официальным статусом профессиональных бойцов расказачишь? Они же особое привилегированное сословие, с малых лет на воинов учившееся. Так-то по моим воспоминаниям из оседлых казаков-земледельцев кроме Кубанских и Донских были ещё и Сибирские, но где и когда – ума не приложу. Да и не захотят они на землю садиться и за соху браться. Головная боль, в общем.
Но люди, как ни крути, свои. Пришлось с ними предметно разговаривать в том ключе, что власть нужно слушаться, за что эта власть будет кормить. Не всех убедили, нашлись и здесь люди принципиальные. Ушли они от нас. Наделили мы их тёплой одеждой, снаряжением, порохом и свинцом, да и проводили по-христиански, благословив на длинную дорогу. Всяко лучше, чем здесь отираться будут: как-то они нарушают гармонию, что складывается в нашей с Софочкой черепушке.
Места тут просторные, людьми не переполненные, однако примечали здесь и китайцев, и корейцев, и тех же маньчжур. Ходют тут всякие и меха у местного населения выменивают. Есть и такие, что женьшень ищут или золотишко моют потихоньку в недалёких отрогах Яблонового хребта. Или Станового – географы пока в точности не разобрали, что к чему полагается относить. Словом, Софи взялась за организационную деятельность, а я призадумался о техническом обеспечении.
Сюда мы доставили морем немало инструмента и иного немудрёного оборудования, позволяющего решить множество бытовых проблем. Но для организации местной индустрии оснащены недостаточно. Люди максимум по четыре класса закончили, что, конечно, немало, но на уровень мастеров тянут только отдельные поморы из судовых экипажей. Зато все люди разумеют и счёт, и письмо, и дело чертёжное, да и в природоведении, именуемом нынче натуральной философией, разбираются в общих чертах.
Естественно, зуд к техническому творчеству отдельные товарищи проявляют. Затеяли баржу колёсную на полозья поставить и пришли вроде как разрешения испрашивать, но на самом деле советоваться. Официально требовалось решение сверху на использование мотора.
Про двигатели вообще отдельный разговор. Мы на морских судах перешли на компаунды системы Уатта, но приводимые в действие не паром, а сжатым воздухом. Баллоны изрядного объёма, рассчитанные на давление в двадцать атмосфер, лежат у самого дна на уровне балласта. Пополняет их компрессор, приводимый в действие калильным мотором с поршнем 244-миллиметрового диаметра. Десяти с лишком литровый то есть. Он «одногоршковый» – лишён цилиндра-ресивера и парового цилиндра тоже. Выхлоп из него уходит прямиком за корму через какой-то хитрый раструб. Уж не знаю, инжектором это называется или эжектором. Вода здесь подгоняется струёй газа, отчего создаётся вполне заметная тяга. Но это не основной движитель, а дополнительный бонус.
Такая система позволяет незамедлительно дать ход за счёт воздуха из баллонов, а шарманку раскочегаривать уже в движении. Второй плюс в том, что нагрузка на двигатель внутреннего сгорания меняется плавно по мере роста или падения давления в ресивере, что облегчает регулировку подачи топлива и воды. Ну и шестерёнчатая трансмиссия не нужна: уаттовский мотор легко меняет обороты в достаточно широких пределах.
Почему мы не переходим на паровые котлы, способные работать хоть бы и на дровах? Во-первых, они не только находятся под высоким давлением, но ещё и горячие. Во-вторых, громоздки, требуют достаточно длинных паропроводов и пока сложны для нас в изготовлении. В-третьих, всё-таки переходим понемногу на их применение на крупных речных баржах – это ведь тоже быстро не делается. Тем не менее именно здесь, вдали от средоточия нашей промышленности, мы имеем несколько привезённых с собой двигателей Уатта, но только один компрессор с калильником, доставленный с целью установки на джонку «Диана».
Проблемы с точной подгонкой взаимодействующих поверхностей – поршней, плунжеров, штоков гидравлических откатников – по-прежнему для нас непросты и решаются трудоёмко. Вот и выходят задержки, как с моторами, так и с изготовлением особо совершенных орудий – трёхдюймовок. Отсюда и процедура получения разрешения на применение мотора в новой затее. Конечно, я позволил. Поучаствовал в расчётах, в конструировании, за работами присмотрел, а потом наблюдал за испытаниями снегохода, в котором вместо гусеницы используется большого диаметра колесо, а лыжи имеют ширину по полметра каждая.
Это сооружение поехало сразу: зимы здесь снежные, отчего поверх льда образуется толстый покров, в который уверенно вгрызались не пароходные плицы, а умеренной высоты рёбра-протекторы. Большой диаметр, естественно, распределил нагрузку по значительной площади. Эти мотосани везли груз в три-четыре тонны со скоростью от двенадцати до пятнадцати километров в час, но поворачивали медленно – соваться на них в лесную чащобу как-то не хотелось. Зато по ровным заснеженным льдам великой реки гоняли, как по плацу. Участок Хабаровск – Сомольск на четыре зимних месяца мы оживили. А это, между прочим, поболе девятисот вёрст.

* * *

По старой, ещё из прошлой жизни памяти я наверняка не знал, возделывали ли хлеб в Приамурье. Разве что из старого анекдота про обстрел китайцами мирно пахавшего советского трактора можно догадаться: если пахали, значит, и сеяли. Да и от местных слышал про обиженных казаками хлеборобов в Даурии. Ещё кто-то поминал, будто в Еврейской автономной области вполне приемлемые условия для растениеводства.
Не уверен, что удобных для земледелия пространств в Приамурье много, но люди кормились. Вряд ли здесь заколосятся безбрежные пшеничные поля Ставрополья, но для не слишком густого населения сколько-то зерна вырастить можно. В настоящий момент нам требуется пропитание для торговых факторий и для флота, который станет их оберегать.
А флоту нужны корабли, которые мы строим из недостаточно просушенного и поверхностно пропитанного леса, и пушки – из числа трофейных удалось выбрать несколько четырёхфунтовок, которые привели в порядок и установили в поворотные башни. Для этого калибра у нас имеются только ядра и картечь, а ни гранат, ни зажигательных снарядов нет: не разрабатывали, поскольку полагали их использование в сухопутных войсках, для нужд которых нам сложноустроенных снарядов не наделать.
На джонку «Диану» установили привезённый из дома двигатель: в навигацию этим заниматься было некогда. В Шанхай бегала «Фемида», пробравшись проливом между материком и островом Сахалин. Пользуясь длинными летними днями, она провела картографирование берегов, но в сторону от основного маршрута отклонялась не сильно. Тем не менее нашла несколько годных для корабельной стоянки бухт. «Диана» же осмотрела северное побережье Охотского моря, где тоже отыскала пригодные для устройства порта места, попутно наменяв у местных жителей мехов. Сколько-нибудь значительных рек они не встретили, а из числа обнаруженных местные ни одну Колымой не называли.
Тут я и вспомнил о трёх реках, впадающих в Северный Ледовитый океан восточнее устья Лены – Яне, Индигирке, Колыме. Но почему-то Колымский край у меня прочно ассоциируется с Магаданом, который стоял на Охотском море. Посмотрел на карту, только что нарисованную навигаторами, и сразу сообразил, где этот Магадан нужно закладывать, а потом уже от него в направлении на север искать и саму Колыму с её золотыми жилами и россыпями. А пока надо поставить там торговый пост, чтобы скупать драгоценные шкурки в обмен на вещи, нужные тамошним охотникам.
И ещё один такой же пост – восточней, где расположен каскад глубоких заливов. Наличие морского транспорта даёт возможность обеспечить эти торговые точки провиантом и товарами: вон из Хабаровска уже подвозят мягкую рухлядь. Возможности для обогащения здесь просто фантастические. А это мы ещё о золотодобыче не задумывались.

* * *

Речные толстостенные баржи мы к началу навигации построили, вооружив каждую четырёхфунтовкой в поворотной башне. Получилось в стиле донских «Чижа», «Стрижа» и «Ежа» – «Клёст», Снегирь» и «Чирок». Только сами кораблики чуть меньше, и паруса на них рейковые – самые простые. Нагнали скипидару, подготовили команды и, как только прошёл ледоход вместе с традиционным ожидаемым наводнением, двинулись в новый поход, держа курс на Шилку, по которой можно подобраться к самому Нерчинску, свернув в реку Нерчу.
Да, сведения о реках и переходах между ними, собранные русскими землепроходцами, нам предоставили в лучшем виде. Жаль только, что без точных географических координат, но это дело у нас отлажено. Да и с вождями местных племён, которых нынче именуют князьцами, отношения налажены вполне добрососедские. Нам без лишних вопросов позволили нанять проводников, знающих языки тутошних народов, которые в советское время именовали малыми.

* * *

Поход поначалу проходил обыденно. Разве что паводковые воды заметно тормозили продвижение: встречное течение было сильнее, чем летом. Как и летом, мы помогали себе парусами, энергично маневрируя в причудливых загибах речного русла.
Как-то спокойно добрались до Хабаровска и вдруг услышали впереди пушечную пальбу. Оказывается, китайцы тут как тут – подошли двумя кораблями и пытаются обстреливать дома на берегу. Они опять спустились в Амур из Сунгари и принялись разорять неукреплённый торговый пост. Но получается это у них неважно, потому что постройки отодвинуты от берега метров на двадцать пять по высоте и на полверсты вглубь берега, а течение в протоке, из которой они палят, сильное, корабли на якорях закреплены недостаточно крепко, отчего их немного мотает, сбивая прицел. Да и цели сравнительно мелкие: деревянные срубы, поставленные с правильными противопожарными интервалами – это не крепостная стена. Короче, мажут супостаты.
Софи тут же распорядилась напасть на неприятеля. Мы подошли снизу, двигаясь против течения, и вступили в перестрелку – поначалу бесплодную, но по мере сближения попадания участились. Только китайские ядра попадали по касательной с носовых углов в толстенную лиственничную поверхность, от которой так же по касательной и отлетали, а наши пробивали вражескую обшивку и наносили невидимый со стороны урон. Да и палили мы чаще, в то время как огонь противника слабел. Где-то за час мы их уделали, заставив выброситься на берег.
Десант вместе с местными обитателями повязал пленных, а мы с Софи призадумались. От устья Сунгари до Хабаровска около двухсот вёрст, по реке это рукой подать. Так что здесь без укреплённого городка никак. А то, что мы нынче поспели – это просто удача. Слабенько как-то выступили по части военного планирования.
Из допроса пленных выяснили, что на этой самой Сунгари находятся верфи, где строят корабли специально для того, чтобы гонять на Амуре казацкие струги. А мы за всю зиму не удосужились этого выяснить, занимаясь налаживанием хозяйства и хлопоча о торговле. А по всему выходит, что в Хабаровск нужно посадить казаков и обеспечить их пушками. Очевидное же решение! Задним числом.

Глава 34. Встреча на Аргуни

Дальнейший путь вверх по Амуру был связан для меня с напряжённой работой памяти. Мы миновали устье реки Бира, от названия которой повеяло чем-то знакомым. Потом, уже после устья Сунгари прозвучало название ещё одного притока – Биджан. Вот тут-то я и сообразил, что здесь самое место Биробиджану, который был столицей Еврейской автономной области. То есть места эти для земледелия пригодны. А сейчас именно тут нужно сажать на землю вооружённых землепашцев, потому что в этом месте находится путь для китайских кораблей в течение Амура. Если не препятствие для них нужно устраивать, то хотя бы создать предпосылки для раннего обнаружения угрозы. Шум поднять, гонца отправить.
Дальше, следуя руслу, мы крепко забрали к северу и шли, не встречая препятствий, до устья Зеи, где обнаружили небольшой казачий разъезд. Представились друг другу да и расстались, отсыпав дозорным пару фунтов пороха и столько же картечи. Собственно, они шли искать нас. Нашли и помчались докладывать. Поскольку в пути они уже давно, то ничего ценного, кроме того, что впереди наше большое войско ратится с маньчжурами, мы не выяснили. То есть оно собиралось ратиться, но начало или нет, дозорным неведомо.
Долго шли на северо-северо-запад, пока не увидели на берегу разрушенную три года тому назад крепость Албазин. Супостаты взяли её штурмом и уничтожили как раз в год заключения Нерчинского договора. Мы читали отчёты: тогда китайцы, которыми нынче правит маньчжурская династия, демонстрацией силы вынудили наших переговорщиков уступить всё течение великой сибирской реки, перенеся русско-китайскую границу на вершины Яблоневого хребта. Так что нет ничего удивительного в том, что Пётр Алексеевич вспылил и бросился отнимать своё обратно. Тогда, в тысяча шестьсот восемьдесят девятом, корабли Поднебесной тоже демонстрировали своё присутствие на реке, а к Нерчинску подступило многотысячное войско, демонстративно готовящееся к штурму, что не позволило нашим дипломатам настоять на сохранении ранее сложившегося положения.
И вот мы добрались до устья Шилки. А тут навстречу нам движутся сразу три колёсных двенадцатитонки, наполненные стрельцами, и сразу ворочают вправо, в Аргунь. Каждая поднимает сигнал «Вижу ясно», но ни на секунду не задерживается.
С задней пишут: «Командор Корн следует». Действительно следует. Ещё три двенадцатитонки, на этот раз с пушками. На передней – трёхдюймовка в башенке, на второй – двенадцатифунтовка на открытой палубе, но на корабельном станке, а на последней – сразу четыре четырёхфунтовки на сухопутных лафетах. Явно идут в качестве груза, потому что стрелять с корабля не смогут.
На крыше рубки второй баржи появляется Кэти и пишет флажками: «Привет, Софи! Маньчжуры идут на Нерчинск. Мы посланы впереймы».
«Привет, Кэти, – отвечает тоже флажками Софья с крыши нашей башни. – Командуй». Всё правильно, она ведь не знает обстановки.
«Подходи к борту», – отвечает Кэти.
Мы спокойно догоняем вторую баржу, сходимся лагами, и Софи легко переступает на палубу корабля капитан-командора Корн. Девчачьи визги, обнимашки – и сестрички садятся рядышком на банку. Нет, особых слёз радости или соплей восторга не последовало. Кэти мигом показала на карте, где супостат переправляется через Аргунь, и перечислила свои силы. Ей спокойнее, если командовать станет старшая.
Через пару десятков километров путь нам преградили сразу четыре китайских корабля со знакомыми надстройками-домиками. Мы их расколотили из пушек, пользуясь наличием у нас достаточно прочной брони: с носовых направлений летящие настильно вражеские ядра не брали эту относительно слабую защиту. Тем временем с «пассажирских» барж высадили стрельцов, которые прикрыли выгрузку пушек, каковые тут же принялись за обстрел переправы, где между берегами сновали многочисленные лодки.
Две баржи с трёхдюймовками – наша и Кэти – принялись бомбардировать неприятельские плавсредства, а сама Кэти открыла пальбу гранатами из двенадцатифунтовки по скоплению живой силы на сопредельном берегу. Со стороны низовьев подходили всё новые баржи с пехотой – стрельцы, казаки, преображенцы. Софи картечью с воды пресекла попытку маньчжурской конницы атаковать прибывшие подкрепления. Всё смешалось и перешло в неразбериху.
За наведение порядка взялись сермяжники, которые без удальства высадились на берег и принялись педантично отстреливать всех, кто не наш. Двигаясь неторопливо цепочками троек и пятёрок, они били без промахов, обескровливая очаги сопротивления. У маньчжур ручного огнебойного оружия было немного, в основном луки, против которых переломки заметно дальнобойней. Так что китайских мушкетёров выбили первыми.
А потом противник, скопившись в отдалении (или это просто была вторая волна, прибывшая позднее?), навалился на нас с новой силой. Пушки маньчжуры установить не успели: Кэти разогнала прислугу гранатами из двенадцатифунтовки. Стрельцы успели дать два залпа из пушек картечью по атакующей массе пехоты, после чего вступили в рукопашную. А сермяжники пустили в ход ручные гранаты, которыми крепко проредили ряды атакующих.
Между тем подкрепления к нам продолжали подтягиваться по реке. Софи бойко направляла их на проблемные участки. Потом с нашей стороны Аргуни подтянулись конные казаки, которые переправились вплавь и фланговой атакой обратили маньчжур в бегство.

* * *

На каждой из наших сомольских барж присутствует лекарский ученик. Здесь и сейчас – ученица. Девчата обучены примерно до уровня медицинской сестры, то есть имеют понятие об анатомии, знакомы с физиологией, умеют заваривать травы, применять мазь недо-Вишневского – в ней смешаны касторовое масло и дёготь, а третьего компонента я не помню. Могут перевязать, вправить вывих или наложить гипс, ну, там клизму поставить, желудок промыть – да не знаю я всего, чему обучили их Аптекарь и Герцогиня.
Тем более не до этого сейчас, когда раненых много, когда нужно срочно останавливать кровотечения, чистить раны и накладывать швы. Берег превратился в травмпункт, в работе которого принимают участие около трёхсот достаточно сведущих санитаров: сермяжники и судоводители начальную санитарную подготовку прошли поголовно.

* * *

– Прости, государь! Не сообразила я, баба бестолковая, что отряд был послан для задержания противника до подхода главных сил, вот и скомандовала высадку не на тот берег. Да сдуру и… того самого. Спугнула, в общем.
– Спугнула она! – негодует Пётр. – Вот в кого ты уродилась такой неказистой? Всё воевать не желаешь, князьцов дикарских привечаешь, политесы с ними разводишь. А как до встречи с уважаемыми людьми доходит, бьёшь так, что мне и за стол переговоров сесть не с кем: все сбежали. Да столь быстро, что и не угнаться за ними. Вот где мне теперь найти того, с кем мир заключать?
– Велишь сыскать? Привезти? – интересуется Софи.
– Нет уж! Не надо мне такой службы от тебя. То Посольского приказа забота. Эх, ну вот что бы нам с маньчжурами было не встать по разным берегам Аргуни да не затеять обмен делегациями! А тут после большой крови да кучи побитых мандаринов китайцы из одной только мести станут несговорчивы и начнут тянуть время.
Что такое? Неужели государь наш молодой да ранний начал не тестостероном думать, а мозгами? Или подсказал кто, что втягиваться в противостояние с огромной державой в таком отдалении от своих нормально населённых и производящих оружие мест чревато большими проблемами? Да, Софи в своём неподражаемом стиле решила задачу окончательно на всю представившуюся её оку глубину, а я недотумкал, потому что ни разу не политик.
– Ладно, ступай пока, – внезапно сменил гнев на милость Пётр. – Позову, когда станешь нужна.
Покинув горницу, где получала разнос, Софи попала в объятия Лизы-Рисовальщицы.
– А я сынка твоего вместе с нянями привезла, – сразу сообщила главное подруга.
– Где он? – вскинулась Сонька.
– В соседнем шатре вместе с моим Федькой.
Говорят, что в военное время вид бегущего генерала вызывает панику. А тут мчался адмирал всего флота российского, по пятам за которой нёсся взвод личной охраны и Лизавета, которую в войсках считают неформальной царицей – так уж сложилось на практике, что она всегда подле государя. Её даже нарочно зовут, когда надобно окоротить гневливого и вспыльчивого монарха.
Мальчики рисовали угольками по строганой и выкрашенной белилами доске. Чарлику почти четыре, а Фёдор V почти на год старше.
– Твоя мама, – указал он подбородком в сторону входа в шатёр.
Чарли повернул голову и встал, рассыпав угольки. Он заметно вырос, почти расставшись с чертами младенца. Теперь это уже мальчик, не помещающийся поперёк лавки. Но мальчик маленький: сразу пошёл на ручки и вцепился в воротник материнской тужурки.
Софи сына прижимала к себе осторожно, помня о том, насколько сильна.
– Как хорошо, что ты меня не забыл!
– Мне про тебя Лизавета Генриевна рассказывала. И показывала на картинках.
На редкость чистая речь для такого возраста. Сынок выглядит ухоженным и воспитанным. Ему почти четыре года, полтора из которых он провёл в разлуке с маменькой. Софи невольно пустила слезинку, ей ведь теперь предстоит знакомство с сыном, который стал совсем незнакомым мальчуганом.
Здесь, в просторном богатом шатре, толчётся довольно много челяди, которая сейчас совершенно не нужна Софочке. Потрепав по вихрам маленького Федьку и кивнув остальным, моя реципиентка, взяв сыночка за руку, пошагала к берегу. Тут множество самоходных и буксируемых барж вытащено носами на сушу. Снуют стрельцы, казаки, сермяжники и речники в чёрных мундирах. Над кострами висят котлы, рядом с которыми хлопочут кашевары. Да, каша нынче – основное блюдо.
– Отведай, адмирал-мэм, – зовёт к снятому с огня казану незнакомый казак.
Софи извлекает из кобуры ложку и, благодарно кивнув, отведывает. Процедура снятия пробы на её флоте заведена, отсюда и готовность.
– Вкусно. Спасибо тебе, – снова кивает она. – Дозволяю кормить этим личный состав.
– А нашего кондёра отведай! – зовёт стрелец от соседнего костра.
Уединиться не получилось, началось пробование пищи. Софью звали наперебой и лодочники, и работные люди, и бойцы лесные. Чарли и увязавшийся следом Федька деятельно помогали. У них по походному обычаю тоже ложки оказались при себе.
Народ вовсю проявлял респект и уважуху, наперебой зазывая к своему достатку ту самую адмирал-бабу, что всю недавнюю баталию махала флажками с казёнки на одной из больших барж, а лодочники читали команды и пересказывали командирам подразделений. Да, хорошая связь в сочетании с грамотным использованием артиллерии дали русским неоспоримое преимущество перед численно превосходящим противником. Сейчас и здесь бойцы, бывшие этому свидетелями и сами участвовавшие в деле, выказывают благодарность виновнице успеха, как могут – проявляя почтительность и хлебосольство.
– А дочка твоя почто не пробует? – кивает один из кашеваров за спину Софьи и ухмыляется.
Глядим, стоит девица в чёрном речном мундирчике. Ростом из тех, что метр с кепкой. Хотя, если отбросить шутки, рупь писят. Стройная до прозрачности, но обвешанная револьверными кобурами, шпагой и кинжалом с чашкой.
– Это Милли, – поясняет Чарли, – гувернантка. Моя твоя учить по-русски. Она кафарить спэниш, как бабушка Агата.
– Вот что, синьорита Миллисента! – Софи перешла на латынь. – Обойди пленных и выясни, кто из них понимает язык Вергилия. В сопровождение себе возьми хлопцев, какие понравятся. А коли сыщешь понятливых пленников, доставь их государю. Исполняй.
– Есть!
Крошка-малышка указала на двоих стрельцов, сделала призывный взмах рукой и направилась в тот угол лагеря, куда свели полон. А я вспомнил, что в отчётах о переговорах в Нерчинске поминалось, будто наши общались с китайцами на латыни, поскольку ни наши по-китайски не понимали, ни китайцы по-нашему. А матушка Агата просто не могла выбрать в учителя для внука человека, не знающего классическую латынь. Быстро Софья соображает. И уже смекнула: нужно отыскать переводчиков или чиновников, знакомых с языком древних римлян. Вряд ли они отбивались с оружием в руках – должны были сразу сдаться. Так что есть шанс найти того, с кем Петру удастся поговорить о будущей границе с Китаем.

* * *

Вечером, уложив сына, Софья села читать корреспонденцию – писем, отчётов и докладов для неё у Лизаветы скопилось полмешка. Ведь некоронованная походно-полевая царица тоже Софочкин человек. Она даже бляшку на левом прищепе преображенской треуголки носит такую же, как и остальные лодочники, моряки, школяры и работники лодочных и корабельных дворов.
Взявшаяся было помогать гувернантка быстро отказалась: по-русски она, действительно, понимала с трудом. А вот нянюшки оказались дамами грамотными, толково разобрали бумаги по датам и адресатам.
Подтянулась Кэти, пришла проверившая караулы капрал Уокер – Лизавета носит зелёный мундир не за одни красивые глаза. И на головы собравшихся хлынул водопад сведений из европейской части пропитывающей необъятные просторы России транспортной сети.

Глава 35. Назад в оглобли

– Расскажи мне, адмирал мой неугомонный, как ты сумела в прошлом году одновременно и воевать с китайцами, и торговать? – Пётр Алексеевич посмотрел на Софи с недоверием во взоре, в то время как окружение его заметно напряглось, не смея действиями своими выразить отношение к происходящему. Опытные царедворцы давно поняли, что к моей реципиентке государь относится особенно.
– Воевала я на Амуре, а людишки мои вели торг в Шанхае-городе, до которого вести с великой реки доходят очень небыстро. Ты же знаком с шахматной игрой, имеешь понятие о темпе.
– Вот оно как! И с понятием о темпе ты супостатов моих крошишь, как капусту. – В интонациях юного царя явственно прозвучали завистливые нотки. – Да ещё и ясак на Москву отправила морем вокруг всего шара земного, – добавил он раздражённо. – И как нам теперь с Китаем торговать, если мы с ним немирны? Посольские столько переговоров вели ради заключения Кяхтинского торгового договора, а теперь все эти труды насмарку!
– Так давай я китайских купцов стану в Иркутск доставлять с товарами, торгуй там без всякого договора. Только и дел, что послать в Сомольск твоего таможенного боярина, а путь из Амура в Байкал ты уже проложил.
– И где ты этих китайских купцов возьмёшь, скажи на милость?
– В Корее возьму. Её давеча те же китайцы знатно разграбили, да и японцы истоптали вдоль и поперёк. Слаба нынче Корея и мирным торговцам препятствовать не станет. Ясак-то в Архангельск «Фемида» повезла, а «Горгона» пошла в Корею за хлебом и с обстановкой ознакомиться. Проявит интерес к шёлку, чаю, фарфору: без этого и без задатка ни корейские купцы интереса к торгу с нами не почувствуют, ни китайские. А то, государь, может ты наших, русских купчин к себе в Сомольск подгонишь? Пока из стрельцов или казаков человека торгового подготовишь, уже и состариться можно, а самой мне покупать-продавать не с руки: я на службе.
– Ишь ты как вывернула! – озадачился Пётр. – Боярина Федьку Шакловитого с тремя полками стрелецкими к тебе посылаю да Ваську Голицына из Москвы отправлю в советники, а ты мне Амур стереги. Ступай прочь. На все четыре стороны.
Софья вышла из шатра и сразу встретилась глазами с Лизаветой.
– Что с Петром Алексеевичем стряслось? Отчего он нынче столь нелюбезен?
– Царевна Софья Алексеевна замуж вышла за Григория Строганова и переехала к нему в его московский дом. Даже у Петруши не спросилась. А как тут спросишь в такую-то даль?! Овдовел нынче Григорий Дмитриевич, первая жена так и не порадовала его детками. А Софье Алексеевне уже тридцать шесть, дальше с замужеством тянуть некуда.
– А что, у царевны раньше детей не было? – высунулся я с неприличным вопросом.
– Да кто ж нам скажет! Может, и есть. Судя по крепости рук, должны быть. Сама же говорила, что у рожавших баб бицепсы наливаются не по-девичьи. Но такого рода тайны охраняются пуще зеницы ока, – пролепетала Лиза и потупилась. – А Петруша крепко гневается оттого, что неуютно себя чувствует без царевниного присмотра за страной. На матушку на свою Наталью Кирилловну он не полагается: та только и знает, что бояр с места на место пересаживать, меняя чужих на собственную родню, но Петя ей в этом свободы не даёт. На Москве нынче Ромодановский порядок блюдёт. А тут новое горе: хочет он, но не может тебя с Дальнего Востока забрать, потому что где ты, там порядок. Уж очень большая выгода из этих краёв проистекает. А за дворы лодочные не беспокойся, дела там идут заведённым порядком.
– Ты-то откуда знаешь? Отчёты ведь невскрытыми мне передала.
– К Мэри её Ваня письма писал. Мы зиму в Иркутске стояли, а сейчас она погнала кочи обратно Мангазейским ходом: Петруша местных воевод так знатно перетряс, что мягкой рухляди, от казны утаённой, набралось без счёту. На все двадцать бортов нагрузили по самую грузовую марку.
– Не части так! – прикрикнула на подругу Софья. – Недоволен тем, что не может меня отсюда с Амура на Москву забрать?
– Умница он у меня, давно сообразил, что, следуя твоим советам, получает результаты много лучше ожидаемых. Вот прикинь. С турками ни мира, ни войны: османы то Польшу напрягают, то Венгрию, то в сторону Вены идут, то в Сербии копошатся. Великая лига с ними бьётся и помощи просит. Даже Велиж нам отдали за два полка стрелецких и полк верховых донцов, которые, отбросив неприятеля, встали стеной южнее Киева. Не помню, как там речка называется, по которой их в два счёта до нужного места доставили. То есть, сговорившись по-тихому с османами и перестав угрожать Крыму, мы получили городок, от которого удобно ходить водой на Ригу с грузами. Поскольку с сидящими там шведами мы нынче не воюем, то мелкие партии товара пошли на запад короткой дорогой. Да, приходится платить таможням, но это расходы купцов, с которых мы в свой черёд тоже плату взимаем. А везут этой дорогой предметы роскоши, предназначенные людям богатым. Петруша подумывает о захвате Риги, но без собственного Балтийского флота это было бы пустой тратой сил.
– Верно судишь, Лизонька. – Оказывается, государь подслушивал бабский трёп, стоя за полотнищем шатра. – Так где мне флот Балтийский строить? – обратился он к Софье.
– На Ладоге, ясное дело, – ответила моя реципиентка. – Но выводить его в море придётся по Неве-реке через шведов, которые станут возражать. С ними, конечно, придётся биться, хорошенько подготовившись. И с турками придётся мир заключать, и с китайцами. Воюя одновременно на две стороны, победить не выйдет. А против трёх противников сразу у нас вообще никаких шансов нет.
– Так что теперь делать? – не понял государь.
– Улыбаться шведам, не дразнить турок и крепко держаться за Амур, не проникая за границы, нами самими назначенные. Если станем угрожать Поднебесной на её территории, то она может на нас всерьёз исполчиться, а мобилизационные ресурсы Китая таковы, что нам и не снились. Затопчут. А вот пока в далёких от столиц провинциях да за степями малолюдными идут мелкие стычки, главного ихнего императора это не сильно волнует, – рассудил я. – Посольские чай докладывали, что в самом-то Китае всегда неспокойно, что разные группировки между собой грызутся за власть и оттого на вечные приграничные конфликты реагируют не сразу.
– Сведений у нас мало, да и со знатоками здешнего языка плохи дела, – вздохнул государь. – Только и остаётся купцов расспрашивать, но они и соврать могут.
Внезапно начавшийся на пороге шатра совет продолжался недолго. Появился Алексашка Меньшиков, и беседа увяла.

* * *

В походном лагере на берегу Аргуни затихло бурление жизни – после наступления темноты угомонился люд военный. Только временами с сопредельного берега мигали фонари Ратьера – дозорные передавали сообщения о том, что неприятель в видимости постов не показывается.
Софи угомонила сына, отправив нянек и гувернантку отдыхать. После высадки на берег сотни человек десанта на её адмиральской барже осталось немало свободного пространства, да и раньше обитаемость этого далеко не крошечного судёнышка была вполне пристойная. Предупредив вахтенного о том, что будет в рубке, моя реципиентка задраила щитки светомаскировки и засветила глицериновую свечу, после чего расположилась за штурманским столиком и принялась за чтение бумаг. Вестей со всех её дворов было много, тут беглым просмотром обобщённых отчётов не обойтись, надо вникать в тонкости.
– Не спишь? – В помещение вошёл Пётр, что не было неожиданным: сигнальщик его окликал. – А то Лизавета полагает, будто я был с тобой чересчур суров. Ну, так я царь, мне положено. И сестрицу твою Кэти я к тебе на Амур не отпущу: нет у меня другого флотоводца в боях проверенного. Кто ещё море Азовское воевать станет, пока ты здесь порядок блюдёшь?
– Распутай мысли свои, государь! – ответил я по-родительски мягко. – Нельзя сейчас османов дразнить. Нам нынче на Азовском море нужно путь от Азова до устья Кубани держать, а ни в Керченский пролив, ни к Азовским берегам Крыма приближаться не стоит. Сейчас здесь надо срочно с малолюдством бороться – земли своими людьми заселять. Пусть все думают, будто к Европе Россия интерес потеряла и обратилась лицом на восток. А нам нужно сажать в тутошние места вооружённых земледельцев, освобождённых от податей, да зелье огненное им привозить, тогда удержим сей обширный край.
– Так я тебе три полка стрелецких отправляю! – с некоторой обидой воскликнул Пётр.
– За то спасибо тебе. А ещё вели крестьян беглых на Амур пропускать, да каторжников направлять, да прочий люд охотный. Казаков голутвенных кликнуть вели, а уж мои людишки похлопочут о землях для них и прочем, надобном, чтобы крепко осесть.
– Для себя о чём попросишь? – с недоверием во взоре посмотрел на меня Пётр Алексеевич.
– Человеку твоему Василию Ивана сыну Жданову повели писаться сыном боярским и именоваться с «вичем», – мгновенно отреагировала Софи.
– Полюбовник?
– Нет, твоё величество. В честном блуде мы с ним живём. Это он нынче твоё негласное посольство в Корею повёз, с него и спрос будет.
– А и спрошу, – кивнул царь. – Да погляжу, что ответит. А уж тогда и решу, кем его называть и с каким таким «вичем». Рассказывай, где городки ставить будешь и как станешь их укреплять?
Софи развернула карту течения Амура, составленную с учётом последних уточнений.
– Как я понимаю, Шилку до слияния с Аргунью ты Нерчинскому воеводе поручаешь? – уточнила она для ясности и принялась за нанесение на план земель наблюдательных постов, объясняя, что на самом берегу строить крепости опасается из-за непрогнозируемых наводнений – только вышки на высотах, с которых открывается хороший обзор. Селения же основывать подальше от большой воды.
Пока моя хозяйка левой рукой делала пометки, я правой переворачивал листы писем и косил на них одним глазом. Сильно меня заинтересовало описание нового варианта револьвера: он теперь стал трёхлинейным с патронным заряжанием. Тонкостенные стальные стволы сделали его заметно легче и компактней, но до отдельного барабана конструкторская мысль моих Кулибиных пока не дошла. Видимо, их остановила возможность прорыва пороховых газов.
Зато патроны привычного калибра порадовали. Картонная чуть коническая гильза со стальным донцем и продолговатая остроносая пуля, на цилиндрический хвостовик которой нанесено подобие глубокой и редкой винтовой насечки, позволяющей вывинтить пулю из кокиля после отливки – технологичность парни заложили прямо в конструкцию, заодно позаботившись и о стабилизации полёта на начальном участке траектории. Ага! Так и отмечено, что на дистанциях до полусотни метров этот снарядик не кувыркается, и зафиксированный разброс укладывается в окружность диаметром в метр. Это при десятисантиметровом стволе! Недурственно по нынешним временам.
Я тут же мысленно «растянул» стволы до полуметра, снабдил воображаемую сборку цевьём, и взор мой мечтательно затуманился – вундерваффе!
– А ещё мне надобны Фёкла с Марфой и Людмила Валентайновна: тут съёмок на местности нужно проводить бессчётно и кучу дорог размечать, – прервала мои грёзы Софи, продолжающая толковать с государем.
– Девицы твои мне самому надобны в иных местах, – заспорил государь. – Волока из Лены в Байкал устроить мы не смогли: горы там на пути. Да и сама та Лена в верховьях для плавания неудобна. Потому стрельцы пешим ходом остаток пути пробирались. Местные-то жители про реку Илим толкуют, оттого нужно провести разведку и другую дорогу прокладывать. И кто, кроме твоих гидрографов да инженера-путейца этим займётся?
– Тогда, Пётр Алексеевич, прикажи, чтобы дюжину котласских старшеклассников приняли в Славяно-греко-латинскую академию на Москве. Нужны мне люди с крепким знанием латыни, пошлю их в Европу учиться на рудознатцев.
– Ишь ты, какая предусмотрительная! Да я сам тамошних выучеников с тою же целью в Германские земли отправлю.
– Но моих пусть всё-таки примут. Они хотя бы чутка в натуральной философии кумекают, а не в одних грамотейских изысках да богословской казуистике. Сам понимаешь: кадилом руды не нарубишь! – Софья разгорячилась и заспорила всерьёз.
– О как! – засмеялся Пётр. – А я и не знал, что ты бываешь сердита. Всегда такая спокойная и благостная.
– Ты хоть понимаешь, какие заботы возложил на слабые женские плечи?! – вспыхнула Сонька. – Да ещё и с возведением мужчины моего в дворянский чин время тянешь. А мне замуж нужно по правильному обряду выходить и детей рожать, потому что я баба. Не подбивай меня на бунт, государь! А то я мигом царство Амурское организую только для того, чтобы обзавестись семьёй!
– Угомонись! – прикрикнул на мою реципиентку государь. – Сделаю, что просишь. А вот на свадьбу вашу не приеду – мне на Москву надобно поспешать. Нашли, однако, с кем переговоры вести: их второпях в полон согнали. Так, говоришь, за Амуром земель не требовать?
– Не удержим, – кивнула Софи. – Нынче на этой реке двенадцатифунтовки любого в чём угодно убедят, а вот на суше маньчжуры нас числом задавят. А тут без извивов русла больше двух тысяч вёрст границы, которую иначе как кораблями даже осмотреть невозможно. – Она явно выпустила пар и теперь вела себя мирно. – А сестрицу мою Кэти тоже сюда, на Амур, отправь. Незачем ей около Азова прохлаждаться или крымцев с османами тревожить. Говорили ведь об этом!

Глава 36. Стояние на Аргуни

Славно прошлись казаки по правому, китайскому берегу Аргуни, которая река не из малых. Много наловили народу, бежавшего с поля боя, и обстоятельно этих свежих полоняников пограбили, разжившись и оружием, и вещичками драгоценными, лошадьми, потерявшими седоков, и подогнав в наш временный лагерь замешкавшиеся в пути вражеские обозы.
Царедворцы Петровы, среди которых немалую роль играли преображенцы из родовитых или не самого высокого происхождения ближники, «убедили» некоторых пленников переводить на русский, отчего допросное дело наладилось, но то не Софочкиного ума дело – ей не так уж много доложили. Ну да она то, что надо, выяснила. Среди китайцев и корейцев, прибившихся прошедшей зимой к Сомольскому городку, нашлись пожелавшие служить адмирал-девице и нашу речь освоившие, так что она и сама, о чём хотела, выспросила.
Китай нынче озабочен кочевыми джунгарами, которые как раз из-за монгольских земель крепко беспокоят Поднебесную. А это от тутошних мест по сибирским масштабам – рукой подать. Да и степи здешние вполне подходят для быстрых перемещений конного войска. И ещё возникло подозрение, будто с теми самыми джунгарами недавно общались бояре из Посольского приказа и при этом не повздорили. Но это чисто предположение, поскольку с верхним эшелоном государева окружения у Софьи близкого контакта нет: она для них худородная, хоть и дворянка.
Да и ей до этих столбовых дела нет. При войске, как всегда, имеются торгаши, вот их она и зазывала к себе для бесед и некоторых приглашала в Сомольск. В создаваемом её трудами обществе для людей пронырливых и предприимчивых имеется просторная ниша.

* * *

– Здрава будь, Софья Джонатановна! Тобольского полка командир Афанасий Бейтон.
– Садись, Афанасий Иванович, – хлопнула рукой Софи по лавке подле себя. – Ложку подай господину полковнику, – обратилась она к коку.
Приём пищи проводился на флагманской барже, где в числе сотрапезников присутствовали несколько сермяжников. Что ели? Кашу, конечно. Рисовую, заправленную избавленной от костей рыбой. Поварское дело на наших судах и кораблях поставлено с размахом и выдумкой, отчего не все подаваемые к столу блюда имеют традиционные названия.
– Спасибо. У меня своя имеется. – Гость непринуждённо устроился за столом и извлёк собственную ложку из рыбьего зуба – моржового клыка. Драгоценная по нынешним временам вещица работы местных мастеров. – Албазин хочу отстроить, – без предисловий перешёл к делу посетитель.
– Отстраивай, – покладисто кивнула моя реципиентка. – Удобное место: и наводнениями его не сносит, и у речного берега стоит. Да и полк твой нелишним будет. Слышала я, будто даже хлеб там рос.
– Да, земли под пашню в тех местах годные. Но не про то я толковать хотел. Мне бы под руку Нерчинского воеводы встать.
– Вставай, – снова кивнула моя реципиентка. – Если он не против и государь согласен, то и я не возражаю. А Петру Алексеевичу напомню, как ты эту крепость четыре года назад отстоял супротив маньчжур и только по приказу оставил, когда договор Нерчинский подписали. Жаркое ведь дело было!
– Это да, – согласился Бейтон. – От полка моего совсем мало людей уцелело.
– А от меня вьюношей в выученики примешь? А то и фортификаторы надобны умелые, и знатоки боя сухопутного. Ты же в этом искусен.
– Хм, – смутился посетитель, – а может, не проситься мне под Нерчинск?
– Как знаешь, – пожала плечами Софи. – Баржи мои по-любому мимо Албазина ходить станут и жалованье хлебное ещё до ледостава привезут. В этом-то году ты ни посеять не успеешь, ни урожай собрать.
– Под твоей рукой остаюсь, как и предписали мне, – мигом оценил гость заведённый нами с Сонькой порядок снабжения. Во время обороны Албазина в восемьдесят девятом он успел поголодать вместе со своим невеликим гарнизоном, но крепость отстоял, несмотря на многократное численное превосходство неприятеля.
– Тогда пушки осадные, что мы нынче в трофеи взяли, я тебе доставлю. Хорошие пушки, голландские. Но для моих кораблей чересчур большие. Им с берега стрелять лучше. Кэти, – обратилась она к сестре, – давай для начала разомнись на коротком плече: забрось Тобольский полк на точку вместе с артиллерией и ядрами. И две самоходных баржи выдели для демобилизующихся.
– Да ты не сомневайся, вернутся они, – встрял комбат-два. – Парни семьи заберут и воротятся. Оно, хоть и кончается уговор, но до трети бойцов хотят его снова заключить. Иные и вовсе ворочаться не собираются, пишут домой письма с поклонами родителям.
Да, наши заряне, корелы, саамы и ненцы, которых поминают как самоедов, не все возвращаются домой. Вместо полутора сотен всего-то человек семьдесят, да и то три десятка лишь за тем, чтобы забрать жён и детей. Не очень хочется уходить из-под пусть и беспокойной, но заботливой руки адмирал-бабы.
Меня между тем не оставляет мысль о создании магазинного ружья. Да что уж там ружья – пришло время нарезных стволов. Не исторически, а технологически: созданная нами производственная база явно доросла до этого шага. Я ведь приметил несколько моторов с трёхдюймовыми калильниками. Теми самыми, которые раньше разрушались из-за биений на высоких оборотах. А теперь не разрушаются, значит, точность обработки деталей вращения доведена до приемлемого уровня. У нас появились и марочные стали, и сплавы с изученными свойствами, и неплохие станки, обеспеченные умелыми станочниками.
Ну и гильза под трёхлинейный патрон – это офигительно круто! Да, она картонная, то есть ни для автоматического оружия не пригодная, ни даже для самозарядного: отдача при выстреле вырвет донце из трубочки при любой схеме автоматики. Но если тянуть за рант не ударным рывком, а осмысленным движением руки, гильза из патронника извлекается целой и даже годится для повторной зарядки пулей, порохом и капсюлем. Загвоздка в способе запирания ствола: скользящие затворы, запираемые поворотом рукоятки, нам не потянуть из-за большого объёма фрезерных работ. Они вошли в обиход только в конце девятнадцатого века, когда металлорежущие станки массово выпускали на больших заводах.
Зато у нас имеются превосходные возможности в области штамповки: здесь мы опередили прогресс на век или два. Вон, даже петли дверные начали выпускать привычного мне по прошлой жизни вида. А делов-то! Два вырубных штампа для прокатанного листа и вытяжка стержня-оси. Потом тиски, рычаг, шаблон-оправка и пять минут работы умелого слесаря.
Играясь доставленным из Котласа гостинцем – сгибая и разгибая немудрёный шарнир, – я невольно вспомнил пистолет «Парабеллум», в затворе которого работало что-то похожее, только шарниров в этой конструкции было три. И, кажется, на среднем шарнире имелись «пуговички», за которые этот затвор передёргивали, поднимая середину и изламывая все три шарнира. Не помню, отчего это происходило при отдаче – на этом же основывался принцип автоматики перезарядки. Может, затворный механизм был заранее «надломлен»? Да мне без разницы, в нашем случае однозначно предполагается действие человеческой руки, так что подобные изыски и тонкости тут без надобности.
Сел прорисовывать ствол и патронник – детали вращения. Затвор короткий – штампуется. Ствольная коробка гнётся из листа и собирается на заклёпках. Осталось придумать, как организовать ось шарнира на теле затвора, тут ведь должен пройти ударник с бойком. То есть саму ось ставим на горячую посадку поперёк, а уже потом сверлим продольное отверстие для ударника и в самой оси, и в затворе, а для этого делаем ось толстой и увеличиваем поперечный размер затвора – пусть он будет «вприкладку».
Пару дней потратил на эскизы. Софи в это время сидела за столом и левой рукой строчила приказы и иного рода распорядительные бумаги. У неё ведь большое хозяйство в европейской части России, люди должны понимать, к чему стремиться. Так что только изредка косила глазом на сынулю, который в компании гувернантки и Фёдора V носился по лагерю, всем подряд мешая.
Тут вот что примечательно: парнишку явно не в царевичи готовят. Охрана имеется, нянька присматривает, но пылинок с ребёнка не сдувают и, если заслужил, вразумляют вицей. Демократичненько так. А вот у отца-государя он явно в любимцах. Не помню, насколько чадолюбив был Пётр I, но этого Федьку он несколько балует и называет будущим помощником. Вообще-то государь достаточно аскетичен: не требует за собой особого ухода и ритуалы почитания не приветствует. Вот нынче в шарманке ковыряется, а дети подают ему инструменты. Ладно, как спать уйдёт, Векша исправит.
Ещё интересна мне личность гувернантки. Ей на вид лет пятнадцать, и по-русски она говорит не слишком твёрдо, но бойко шпарит на английском и испанском.
– Милли, ты где-то училась? – полюбопытствовал я как бы совсем невзначай.
– Полный курс Ипсвича – семь лет.
О как! Мы с Софи примерно столько же не бывали в поместье её детства. А там, оказывается, дела идут по-прежнему.
– Это школа не для всех, – насторожилась Софи. – Уж точно не для отпрысков благородных семей. Как ты туда попала?
– Папа велел сестрице меня доставить и устроить. Агата когда-то жила в тех краях и имеет полезные связи.
– И как зовут твоего батюшку? – засвербело в моей голове отчётливое подозрение.
– Кристобаль Родригес с Ямайки. У него там имение «Фили». Мама в его доме работала, а от этого появилась я.
«Тётушка, стало быть, – внутренне ухмыльнулся я. – Пусть и незаконнорождённая, но признанная и заботами отеческими не оставленная».
– То есть ковать умеешь и кислород с флогистоном не путаешь, – заключила Софи. – А морская практика у тебя имеется?
– Почти нет. По Гиппингу и Оруэллу хаживала под парусом или на моторе.
Вот так и познакомились мы с нежданной родственницей.
А лагерь на берегу Аргуни постепенно рассасывался: стрелецкие полки грузились на баржи и уходили в Амур, туда же отвозили кое-что из трофеев, прежде всего артиллерию, которую Софи вытребовала всю. Ушли на Русь и демобилизованные сермяжники. От Селенги на трёх моторных двенадцатитонках подтянулся отряд Люси – Людмилы Валентайновны, как её нарекли по-русски. Сразу пошли к Албазину для геодезической съёмки в интересах планируемой там стройки.
Мы с Софи перечитали наконец всю корреспонденцию и по всем вопросам дали обстоятельные ответы.
– Харибда, Гестия, Афина, Паллада, Парвати, Помона, Дриада… – перебирал я в памяти имена женских персонажей из языческих эпосов.
Не так уж мало их всплывало в памяти. Мне нужны были слова из трёх слогов для именования судов, строящихся в Архангельске. Иван выпускал каждый год по две-три штуки. Вспомнились Деметра и Кибела, потом Ирида. Откуда они и за что отвечали, ума не приложу, но звучание запоминающееся. Геката, Ехидна, Химера.
– Юнона, Исида, Церера, – включилась в процесс генерации названий Миллисента.
– Гарпия, – вывела нашей левой рукой прямо на бумаге Софи.
– Апата, – помянула абсолютно незнакомое имя Милли. – Минерва, Венера. – Эти мне знакомы. – Грация, Фауна. – Это по какому же пантеону она шпарит?
Одним словом, список на несколько лет мы составили, вычеркнув из него Апату, потому что легко спутать с Агатой, от каковой мы и плясали с самого начала.
Собственно, это и было последнее письмо, написанное во временном лагере, откуда мы и ушли вниз по течению, не заворачивая в Нерчинск. Судёнышко с Лизой и Фёдором V отвернуло налево, в Шилку, подняв сигнал «Следую своим курсом», а наша немалая флотилия отправилась на восток с заходами в устья Биджана и Биры, где предполагалось разместить по одному стрелецкому полку, чтобы они наблюдали за вылазками манчжур, буде оные придут из Сунгари. Третий полк полагали расквартировать в Хабаровске, а четвёртый – Тобольский – уже в Албазине. В самом же нижнем течении Амура нам сколь-нибудь значительных сил пока не требовалось.

Глава 37. Стальные деньги

До Сомольска мы добрались не быстро: заходили в места расквартирования стрелецких полков, осматриваясь хозяйским глазом и раздавая указания практического содержания. В конечной же точке маршрута оказались только в начале осени: Амур – длинная река, даже если плывёшь по нему на моторе.
Жители в как бы столице занимались самым сейчас для нас важным – укладывали под навесы лес, подогнанный плотами. На что-то большее просто не хватало рабочих рук: основная часть населения уходила воевать. А тут целый флот прибыл! Кэти сразу же занялась устройством причалов для многочисленных двенадцатитонок, среди которых имелось много вовсе безмоторных, но и специальные буксиры с особенно большими гребными колёсами тоже встречались – как-то постепенно складывались оптимальные пропорции на речном хозяйстве.
Вскоре пришла «Горгона» под управлением Василия Жданова, который немедленно получил из рук Софи жалованную грамоту государя, дающую ему дворянское достоинство. Под ручку с Васенькой Софья проследовала в часовенку, где, забыв о своём безбожничестве, крестилась да тут же и повенчалась, не отходя от тумбы, кою, кажется, именуют алтарём. А потом вырубила меня надолго. Да я не в претензии: понимаю, что прежде всего волнует её дело молодое, а остальной мир подождёт. Реципиентке моей нынче всего девятнадцать. Или двадцать уже? Так ведь и не выяснил точную дату рождения.
Извлекали моё сознание на свет изредка и ненадолго, отчего сведениями располагаю неполными. Знаю, что прорубали просеки для санных путей и из нарубленного гнали скипидар. Что хлеб корейский доставили стрельцам, а то, что это был почти сплошной рис, не беда. Из Архангельска пришла свеженькая – считай, прямо со стапелей – «Наяда», привезла моторы и перегонные установки.
Когда реки замёрзли и выпал снег, по зимнему пути появился огромный обоз – прибыл князь Василий Васильевич Голицын. Не собственной персоной, а челядь его с большим хозяйством и мастеровыми, принявшимися срочно ставить просторный терем. Наши пятистенки, в которых обитает всё население Сомольска, чем-то не угодили старшему челядиняну. А ведь специально наставили их с запасом.
Так про поездку в Корею. Удобную для стоянки бухту Вася отыскал на восточном берегу полуострова рядом с городом Вонсан. Там, кроме корейцев, встречались и японцы, и китайцы. Не сказать, чтобы это был оживлённый торговый порт, но купцы отыскались. Местные власти приняли подношение и препятствий не чинили. Привезли мы в этот раз шкуры не только калана, но и морского котика. Почти всё это ушло в обмен на зерно и металл – железа и меди нам привезли, причём не издалека. А чуть погодя и чугун доставили. Про олово и свинец ничего не сказали, только руками развели. Пообещали разузнать и на следующий год…
Да, Василий пообещал, что снова сюда заглянет, когда в его северном краю растают льды. С центральной властью Кореи он даже не пытался связаться: не хотел привлекать внимания, потому что засылал лазутчиков в Китай – сына боярского Ермоху Житникова и нашего сомольского китайца по имени Бокин. Ермоха с трудом объяснялся по-китайски, как и Бокин по-русски, но друг друга они понимали. Оба пацаны ещё – лет по четырнадцать. Они пристроились к обозу, уходящему в сторону Пекина, который нынче называется Пежином.
Сама Корея, как выяснилось, платит дань Китаю и считается его вассалом. Но администрация здесь местная. Ещё Васе подсказали, что торговать европейцы предпочитают через Макао, которым нынче владеют португальцы. Однако чай, шёлк и фарфор китайцы продают только за серебро – товары, привезённые из Европы, их не интересуют. Это так официально считается, но мы-то знаем, что пушки они у голландцев берут. Одним словом, клубок из неясностей здесь знатный.
Так капитан Жданов наведался в Макао и выяснил, что мягкая рухлядь в качестве платы тоже принимается (он не всё распродал в Вонсане). А на обратном пути наведался в Японию, где выяснил, что местные умеют выделывать шёлковые ткани – Китай в этом деле оказался отнюдь не монополистом. А ещё японцы ратятся с айнами за самый северный из крупных островов своего архипелага – за Хоккайдо.
Я к чему про это рассказываю? Да к тому, что международная обстановка в этих далёких землях напряжённая и запутанная, разбираться в ней нужно пристально. И тут, как на заказ, приезжает в ссылку отъявленный дипломат и в остальном человек неглупый и замечательно образованный – князь Василий Васильевич Голицын. Почему я утверждаю, что в ссылку? Из-за царевны Софьи. Людская молва именно этого царедворца и вообще канцлера назначила в любовники старшей сестре Петра. Государь долго сдерживался, но после замужества Софьи Алексеевны понял, что напрасно он терпел неприятного ему вельможу, и отправил его на противоположный край своей необъятной страны.
С главой Стрелецкого приказа Шакловитым в точности та же история. И его полагали царевниным фаворитом. А им оказался Строганов. Я не удивлюсь, если выяснится, что в Орле-городке на Каме нынче живут и здравствуют старшие дети царевны: места эти от столицы удалённые, стараниями Строгановых благоустроены. Чужие там не ходят.
Ну а теперь промыслом затейницы-судьбы и по причине гневливости государя у нас с Софи сразу два столь нужных деятеля под рукой образовались – для военных хлопот и для посольских.
Фёдор-то Шакловитый попытался разок проявить неподчинение по отношению к адмиралу, но тут же получил кулаком в ухо. Софочка у нас девица рослая и мускулистая, обстановку чувствует тонко. Если нужно применить силу – применяет стремительно. Так что теперь Фёдор Леонтьевич исправно налаживает проезды сухопутные между местами расквартирования воинских контингентов, проверяет, исправно ли несётся дозорная служба, да снаряжает разведчиков в поиск на сопредельную территорию.
Василий же Голицын, едва прибыл, послушно явился на зов адмирала и выслушал подробные инструкции, мигом поняв, что предстоят ему труды великие по установлению связей не только с высокомерным Китаем, но и с непростой для общения Кореей, и с неприветливой Японией. Да и с неорганизованными анархистами айнами необходимо поладить, если выяснится, что на Хоккайдо имеется незамерзающий порт.
Почему я сомневаюсь в том, замерзает ли море около Хоккайдо? Потому что помню зимнюю олимпиаду в Саппоро. Но, с другой стороны, этот остров омывается Тихим океаном, в котором наличествуют всякие-разные течения. С третьей – помню замёрзший Ла-Манш. Собственными глазами не видел, но в ту особо суровую зиму об этом даже в газетах писали.
Сразу отмечу, что хорошие дела быстро не делаются. Это несчастья разные да беды случаются внезапно, а постройки или знания прибывают постепенно. Так что городок прирастал медленно.
А вот сынок совершенствовался стремительно. Завёл себе приятеля, мальчугана-гольда, с которым пропадал где угодно, только не дома. Родительский надзор осуществляла пара лохматых псов. Гольды называют себя нанайцами и к собакам относятся уважительно, а Чарльз Ричардович прекрасно осведомлён о том, где в этом городишке расположен склад юколы – высушенной до деревянной твёрдости рыбы. В принципе, она довольно вонючая, но неплохо хранится, да и для людей из неё иногда готовят по особым рецептам. Кухни народов мира не перестаёт изучать Консуэлла. Последний раз она отписывала из Персии.
Так про Чарльза. Он с приятелем своим по имени Дерсу не только по Сомольску носится. Они и к айнам в ближайшее их селение наведываются, и к гилякам заглядывают. Не совсем сами, а на санках и с приглядом пары казаков в компании гувернантки. Положение самого высокопоставленного ребёнка в округе несколько сдерживает темперамент принца Амурского, но не фатально – ему дано много воли. Только в школу пока не пускают: мал ещё. Дети вообще народ непосредственный – легко сходятся, запросто ссорятся, быстро забывают обиды и нахватываются друг от друга самых разных слов. По вечерам же сынок рассказывает маме на ночь о том, где был и что видел – вот и источник сведений об обычаях народцев, живущих окрест. Софьюшка охотно разговаривает с сынишкой.
Отношения между ним и отчимом сложились непритязательные, сильно укрепившиеся после экскурсии по «Горгоне». Как-то незаметно Чарлик стал звать Василия батей, ну а тот воспринял мальчишку как сына – это само вышло, без специального разговора. Зато на следующую экскурсию принц привёл с собой к кораблю целую ватагу сверстников и в роли экскурсовода выступал сам. Понятно, что его поправляли и подсказывали, но в целом…
В целом начала повторяться ипсвичская история, когда старшая дочь первой леди на деревне сгоношила окрестную ребятню в собственноручно организованную школу. Разница в том, что здесь школа уже есть. И ещё – большая часть тутошней детворы несильна в русском, что требует учёта при планировании занятий. Или детский сад организовать? Здесь ведь не три нации инородцев обитают. Тунгусы заглядывают, эвены с берегов охотского моря приходят менять меха на промтовары, корейцы с китайцами появляются. Для Софи это очень нужные люди, поскольку местная экономика строится на охоте, рыболовстве и собирательстве, к которому невольно хочется отнести и золотодобычу – старательство.
Скупать золотой песок и самородки мы бы рады, да только приносят их редко и понемногу. Наверное, относят в места, где живут более цивилизованно, чтобы использовать добычу к собственному удовольствию там, где это позволяет устроиться с удобствами или как следует кутнуть. Идти по пути отбора золота Софи пока не решается – присматривается и соображает.
Дела у купцов разворачиваются шибко медленно из-за малого количества наличных денег в обороте, особенно медных, то есть для мелких расчётов. Вот тут я и припомнил бляшки на треуголках – сварить из чугуна переобогащённую азотом нержавейку нам и здесь вполне под силу. Вязкая она, вполне нормально штампуется. Начать я решил с копеечной монеты весом в один грамм, как это когда-то было в советских деньгах. Их в качестве гирек использовали.
Так и мы поступили по тому же принципу. На аверсе – «1 копейка», на реверсе – «Амур русский», чтобы не перепутали и не увезли дальше устья Шилки. Пресс изготовили гидравлический на десяток тонн, а то при ударном методе чеканки матрица с пуансоном быстро выходят из строя. Да и начали потихоньку расплачиваться этими деньгами.
Копейка нынче не пустяк, это соответствует оплате одного рабочего дня. По крайней мере, по обычаям лодочных дворов. Экипажи судов получают по две, а капитаны и судоводители – по три. Мы двухкопеечный номинал пропустили и начали штамповать «трюнчики» потому что это алтын, пятаки и гривенники. Выше решили не забираться, поскольку основные расчёты происходят как раз в пределах означенных сумм, да и монеты становились слишком крупными и увесистыми.
Так оживилась торговля помаленьку. Соболятники быстро привыкли обменивать добычу на наши жетончики, чтобы потом на них купить того, что понадобится. В подати мы их принимали, подушное-то никто не отменял, хотя собрать его можно было только с посадских – горожан то есть. Земельного налога тут не вводилось, это было бы совсем смешно. А с продаж двадцатую долю только с купцов: с неграмотного населения, раскиданного по миллионам квадратных километров, ничего не взять. И ещё приметили, что денежки из оборота помаленьку исчезают. Похоже, перековывают их местные умельцы на нужные вещицы.
Начали мы и вербовку в сермяжники среди местных. Хорошее ружьё за пару лет службы – для охотников это заманчиво. Не скажу, что народ валом повалил, однако один учебный взвод сформировался и приступил к изучению уставов.
Так понемногу и прошло время до начала новой навигации. С сопредельной стороны тревожных новостей не поступало, письмо от государя уведомило о том, что сестрицу свою Софью Алексеевну он простил, но со службы не отпустил – она теперь хранительница большой царской печати, и главы приказов перед ней ответ держат. Сам же Пётр устроился юнгой на «Фемиду», дабы вокруг света на ней пройти с обязательным посещением Сомольска.
А это ничего, что тут война развязана? Или он в прошлом году о чём-то с китайцами договорился? Это вряд ли, сообщил бы. А у нас наготове уже семь мелкосидящих деревянных броненосцев, несущих в передней башне 122-миллиметровку, а в кормовой – 85-миллиметровку. Двенадцати- и четырёхфунтовки, если по-старому. По полсотни бомбических снарядов с контактным взрывателем на каждый ствол мы изготовить успели, но в основном у нас ядра и картечь.
Кэти с тоской во взоре провожает взглядом проплывающие в сторону моря льдины: ей уже не терпится выступить в поход. А Софи временами поглаживает ставшее кругленьким пузико: она снова непраздна. И немного печалится из-за предстоящей разлуки с Васенькой. Сама виновата, что вышла замуж за моряка.

Глава 38. Годы хлопот

Заселение Приамурья проходило медленно. Отдельные семьи дауров пришли с маньчжурской стороны и устроились около верхнего течения великой сибирской реки, отчего местность под рукой Афанасия Бейтона стала зваться Даурией. Десяток-другой семей крестьянских каждый год приезжал из европейской части России. Причина этого проста: по Софьиному ходатайству государь повелел не брать с сермяжников подушной подати, признав их служилым сословием. И народ к нам потянулся.
Пришлось даже отбор вводить: чтоб не пил, не курил, пробегал версту и в остальном был не задохликом. У нас же не совсем армия, а как бы охранные подразделения, для правильного полевого сражения негодные, нам пушечное мясо без надобности. Однако смертность в рядах бойцов низкая, поэтому крестьяне из центральных областей, прослышавшие о столь привлекательном занятии, стали в эти самые ряды проситься, уходя от хозяев земель, которые раньше обрабатывали.
Шаткое получалось положение: идя к нам, крестьяне находились в статусе беглых, поэтому уходили они тайком, бросая семьи и покидая общины. А уж потом своим семейным братьям по оружию наши лодочники помогали с перевозом чад и домочадцев, тем более что пожитков у деревенской голытьбы было мало. Случалось, и посадские просились в дальние края, где деньги по деревьям бегают: при расчётах ведь до сих пор применяют понятие «куна» – шкурка куницы. А по мелочам вместо копеек используют шкурки белок.
С сопредельной стороны тоже подтягивались одиночки – искатели сказочно богатого края. А однажды казаки прошли на стругах вдоль Сахалина, преодолели залив Лаперуза и «погуляли» по Хоккайдо, взяв богатый полон из японских крестьян – айнов они не трогали, следуя строгому предписанию Василия Голицына. Так эти японцы будто в сказку попали из суровой японской реальности: въехали в деревянные дома, встали на довольствие и получили обмундирование. А работать они приучены и к послушанию привычны.
Один хитрый золотничник-китаец взял группу таких в аренду и увёл в тайгу – золотишко мыть. Правда, баб японских он в Сомольске оставил, пообещав, что осенью вернёт им мужиков. Таки да, вернул. И золота принёс несколько килограммов. На другой год – та же история, но в расширенном варианте.
С того же Хоккайдо, который, оказывается, нынче называется Саппоро, пришла группа молодых айнов – записались в сермяжники. Расчёт их прозрачен: желают получить навыки для противостояния японцам на том же Хоккайдо. И оружие, естественно, которое по истечении срока уговора перейдёт в их собственность.
Пусть партизанская тактика и доминирует в главных приёмах наших лесных воинов, но эти приёмы их записаны в уставах, именуемых артикулами, изучаются бойцами в классах и отрабатываются на практике. Даже в стрелецком войске в каждом полку наличествует, кроме казачьей полусотни, ещё и сермяжная такой же численности рота плюс дивизион четырёхфунтовок: мы потихоньку наращивали полки до более привычных мне размеров, стремясь достичь численности хотя бы в полторы тысячи штыков.
Не достигли пока. Да и под ружьём реально пребывает лишь около четверти служилых, меняющихся по графику. Основная же часть хозяйствует на своих земельных наделах. Складывался некий обычай, сходный с тем, каким я представлял себе войско Донское более поздних времён с определёнными вариациями в плане централизованного снабжения.
Это не оттого, что подобная мысль только мне в голову пришла, а в силу высокой финансовой обеспеченности региона, сделавшейся таковой из-за уверенной транспортной связанности. Мы ведь и моржовый зуб скупали у местных, и заготовленную ими по нашим технологиям красную икру и рыбу – всё это с прибылью уходило в те же Корею, Японию и даже в Китай через Макао. Когда способен быстро и недорого доставлять заметные объёмы продуктов, торговля относительно недорогими товарами делается выгодной.
По берегам Охотского моря встали пункты скупки пушнины, где принимали и жир тюлений и китовый. Вот эти постройки мы и захотели выстроить из кирпича, потому что деревянные местные могут и спалить, были уже случаи нападений. Так что пришлось заводик кирпичный возводить и цементное производство налаживать.
Марфа описала реку Уссури, Фёкла – Зею. На Амуре же случались стычки с маньчжурами, но особо крупных сил Поднебесная против нас не выставляла. Думаю, это не навсегда, привалят ещё, если нормальные дороги проложат. Это для нас Амур – удобная водная магистраль, а для китайцев – река Чёрного Дракона, способная внезапными наводнениями смыть города и мосты. Да и распутица у маньчжур не слабее, чем в России. Те же дожди, та же слякоть. Мы-то зимниками да на санях с удобством разъезжаем, а у соседей наших эта манера не в обычае – они привычней к езде на колёсах.
Опять же, у нас и мотосани совершенствуются: умельцы соображают, как заменить колесо на гусеницу. В принципе, она с моими подсказками более-менее вытанцовывается, но требует много металла и относительно быстро изнашивается. Тем не менее вторые опытные сани у нас тоже на ходу, а для третьих в Котласе придумывают резиновую на пеньковом корде. Дело в том, что чёрную резину уже более-менее освоили в производстве, что дало нам широкий ассортимент прокладок для магистралей сжатого воздуха, а вот со шлангами пока дела не налажены: изготовление армированных суровыми нитками трубок бесконечной длины для современного уровня развития техники – задача сложная.
Зато винтовка с ломающимся затвором – кривошипным, если иным глазом глянуть – получилась отменная. Котласские толстознаи дополнили её рычажком перезаряжания, дальний конец которого при нажатии на ближний ломает средний шарнир, подавая его вверх-назад по дуге, отчего затвор уходит назад, извлекая гильзу из патронника и выбрасывая её ударом об отражатель, а потом при прямом ходе захватывает очередной патрон из коробчатого магазина и подаёт его в ствол. Магазины сменные десятизарядные – гнутые и штампованные узлы даются нам легко.
Есть, правда, и ухудшения относительно первоначального замысла: вытяжка ствола трёхлинейного калибра получилась всего на сорок сантиметров, отчего начальная скорость пули достигла всего трёхсот метров в секунду, что делало стрельбу эффективной лишь на полтораста метров. С другой стороны, для ёмкости гильзы пистолетного патрона ствол длиннее этих сорока сантиметров был бы уже избыточным. Ещё ведь пороховым газам и сквозь нарезы требовалось пулю протолкнуть. Пулю, похожую на пулю от ТТ.
Да, через полтора десятилетия после подселения моего сознания в маленькую английскую девочку в моих руках оказалось оружие, сходное по свойствам с пистолетом-пулемётом. Правда, темп стрельбы – не более шестидесяти выстрелов в минуту, причём уже после второго магазина, выпущенного в подобном темпе, палец, работающий рычажком перезаряжания, просит не так часто его беспокоить. А вот если держать темп втрое ниже, стреляя прицельно, то после выпуска трёх магазинов невольно хочется почистить ствол от нагара: очень уж он сильно нагревается. Тем не менее это вундерваффе. Рота стрелков с таким оружием способна положить полк.
Да, перевооружение даже дальневосточного корпуса потребует времени, однако не такого уж и великого – всё-таки наши умельцы умеют организовывать серийное производство. И вообще, отвечая на вопрос о том, что такое цивилизация, я стану утверждать, что это способность управлять большими коллективами. Были ведь и в каменном веке крупные группы людей, оставивших после себя великие сооружения. В моё время их довольно много раскопали археологи, отчего в средствах массовой информации буквально кипели страсти по вопросу «А как?». Технологических загадок древние нам оставили много.
Именно в силу этой причины мы с Софи так пристально присматриваемся к людям вокруг, выискивая талантливых организаторов. Поэтому и метём всех под одну метёлку, вовлекая как можно больше людей в процесс обучения, чтобы обнаруживший себя способный организатор оказался как можно лучше осведомлён и о мире вокруг, и о том, как всё работает. Дело в том, что этот вид способностей наследуется не каждый раз, отчего сын частенько не оправдывает возлагаемых на него надежд. Может, он в душе поэт или художник, может – торгаш, мыслящий только категориями сиюминутной выгоды, или превосходный работник, понимающий стоящую перед ним задачу исключительно в видимых или назначенных пределах?
Так про дела наши непростые. Более всего нам не хватало рудознатцев. Зная, какие минералы где искать и что в них содержится, мы вполне в состоянии найти способ нужную полезность извлечь. Ну и чисто по памяти я знаю, что этих полезностей под ногами лежит очень много. Но для нас это просто камни. Китайцы, что досюда добрались, умеют находить рассыпное золото. В Корее поиск на данную тему нам провести не удалось – какая-то сложная в плане общения страна. Китай вообще закрыт, многое мы покупаем через контрабандистов. С Японией тоже ни о чём толком не договоришься.
Все вокруг такие из себя высокомерные: как же – носители древних и не вполне понятных нам культур. Голицын с ними состоит в переписке, но констатирует только отказы по любым поводам. Мы в этом регионе новички и дикари. Зато Пётр Алексеевич подогнал нам немца германской нации, изъявившего желание послужить государю московскому, о чём заявил в Иноземский приказ. Дело в том, что Берг-коллегии ещё нет, в числе действующих приказов ни один поиском руд не озабочен, а за иноземцами на Кукуе присматривает именно это учреждение.
Так привезли к нам того немца. Он по железным рудам да каменному углю натаскан. Отправили его вверх по Уссури: я ведь помню, что автор книги «Дерсу Узала», который немало ходил по Приморскому краю, отыскал где-то на какой-то речке каменный уголь – в фильме этот эпизод «прозвучал» особенно ярко. Зачем нам уголь, если вокруг полно дров? Так на кокс. Мелкие-то залежи железной руды то там, то тут встречаются. Опять же, паровые котлы у нас в ходу: на речных судах они достаточно удобны, тем более мы наловчились пускать пламя через несколько стальных труб, проходящих сквозь воду. Кажется, подобная система именуется огнетрубной. В общем, запрягли мы этого немца.
Софи в положенный срок родила девчонку, которую нарекли именем Элизабет, чтобы в бытовом варианте это звучало Бетти, но нянюшки её Лизонькой зовут. Похоже, нормальный ребёнок. Так уж вышло, что крёстным отцом ей был государь: он как раз обогнул пол света на «Наяде», заглянув по пути в Кадис, Капштадт, Батавию и Макао. Ну и в середине лета оказался у нас, выполнив экскурс по своим крепостям и проверив несение службы. В дела хозяйственные вникал, по цехам полазил и принял парад сермяжных войск на главной площади Сомольска.

* * *

Строевая подготовка у наших лесных бойцов проводится без топанья, потому что шаг им нужен мягкий. Разумеется, барабанщиков или знаменосцев в их рядах нет. Но на смотре или параде следует идти в ногу, поэтому ритм движения традиционно задаёт запевала. Ну не пищиками же, которыми они сигналят друг другу в лесу, аккомпанировать торжественному маршу! Пищики – это свистелки и крякалки, имитирующие птичьи голоса.
Так про песню.

Жил да был, жил да был, жил да был один король,
Правил он, как мог, страною и людьми.
Звался он Луи Второй, звался он Луи Второй,
Но, впрочем, песня не о нём, а о любви!

В те времена жила красавица одна,
У стен дворца она пасла гусей,
Но для Луи была милее всех она,
Решил Луи, что женится на ней.

Всё могут короли, всё могут короли,
И судьбы всей земли вершат они порой,
Но что ни говори, жениться по любви
Не может ни один, ни один король!
Не может ни один, ни один король!

«Я женюсь! Я женюсь! Я женюсь!» – Луи сказал,
Но сбежались тут соседи-короли.
Ой, какой же был скандал! Ну какой же был скандал!
Но, впрочем, песня не о нём, а о любви!

И под венец Луи пошёл совсем с другой,
В родне у ней все были короли.
Но если б видел кто портрет принцессы той,
Не стал бы он завидовать Луи!

Всё могут короли, всё могут короли,
И судьбы всей земли вершат они порой,
Но что ни говори, жениться по любви
Не может ни один, ни один король!
Не может ни один, ни один король!

Вообще-то я думал, что споют про Марусю, которая весной под старою сосной с Ванюшею любимым прощается – нарочно ведь напел для подобных случаев. Но она больше в стрелецких полках в ходу. А сермяжникам полюбилась эта. Так государь не прогневался, но на капрала Уокер посмотрел пристально. Лиза ведь уже тоже дочку подарила своему походно-полевому супругу. Они вообще почти не разлучаются, отчего Пётр всегда ухожен и обласкан. Да и ближники царя к Лизавете относятся с почтением: не перечесть, скольких она спасла он гнева скорого на расправу спутника жизни.
Да, на Лизу-Рисовальщицу уже смотрят как на царицу, хотя и без раболепства, но почтительно. Статус гвардейского капрала и фрейлины царевны Софьи Строгановой тоже, конечно, добавляют ей веса, но более всего, конечно, давняя и устойчивая приязнь первого парня на дере… царстве, конечно. И сама Лиза, что уж греха таить, в своего Петрушу по-прежнему влюблена.

* * *

Понятно, что для мамочек успехи детей всегда важны. Если дочурка пока только хорошо ест и вовремя пукает, то Чарли много чего делает и более осмысленного. Вокруг него образовалась разношёрстная компания местной близкой годами детворы, занятой рыбалками, плаваниями (как нагишом, так и на лодочках местной выделки – долблёнках и корянках), ловлей птиц, бегом наперегонки – да не перечесть всего. Для себя я отметил, что Чарльз показал друзьям русские буквы, которые ребята попытались использовать и для записи слов родной речи, а для каждой нации они свои. Налицо попытка создания пяти национальных алфавитов на основе кириллицы. Два из них – китайский и корейский, то есть принадлежат странам, пользующимся иероглифами.
Чтобы осветить национальный вопрос, отмечу, что без каких-либо законодательных актов тихо по команде было пущено указание о введении в Приамурье свободы совести. Инициатива исходила от князя Василия Голицына – понимает человек, что крайне трудно заставить кого-то верить или не верить. А если заставлять верить во что-то определённое, дело это очень трудоёмкое и нам без надобности.
Между тем иезуиты имеют в Китае собственную миссию. Именно они и переводили с латыни и на латынь переговоры в Нерчинске в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. Среди русских знающие этот язык встречались, но не среди китайцев и маньчжур. Кроме того, иезуиты и в Японии успели провести агитационную работу – теперь японцы собственных христиан перековывают в синтоизм. Или это буддизм? Да ну их, не хватало ещё и над этим голову ломать.
За самовольство с совестью государь, естественно, привлёк к ответу и своего адмирала, и князя. И быстро признал: в его землях проживает множество магометан, попытки крестить которых могут обратиться восстаниями или внутренними войнами. Ещё я дал ему понять, что подрастающий в Швеции Карл за двенадцатым номером будет талантлив в военном деле и амбициозен по жизни. Пора готовиться к миру с турками и захвату Невы, но делать это без особого шума: нам сейчас важно дождаться хлеба с Кубани, всячески укрепив её казаками и городками от набегов черкесов и иных кавказцев. А вот от захвата Риги отговорил: этот город штурмовали значительно чаще, чем брали. Он не всем по зубам.

* * *

Для полноты картины добавлю, что стокилометровая брусовка от Ачинска до Енисея прослужила недолго: местные жители извлекли из неё все гвозди, отчего она просто расползлась. Зато наши разведчики водных путей отыскали мокрый болотистый волок по реке Кеть, ставший проходимым после доработки его водопромывочной баржей – проходимым для двенадцатитонных барж, которым было достаточно ширины в три метра при глубине в один. Это, кстати, делало очень простой и постройку шлюзов, которых потребовалось немного. Так что управились малыми силами без привлечения государственных ресурсов.
Четыре волока по Ангарским порогам и пятый, из Селенги в Шилку, тоже взяли под управление наши люди. И под охрану, ясное дело. Здесь брусовки содержались в порядке: это стратегическое направление, за которым бдит Ямской приказ. Этим путём государь и убыл восвояси, везя немыслимо большой ясак: соболей мы заготовили много.
Из Пекина вернулись лазутчики. Они нашли в столице Поднебесной двор, где поселили пленных с Амура, взятых ещё при первом захвате Албазина. Те считались служащими богдыхана, как нынче русские именуют императора Китая. Успели разобраться в обстановке. Их, как христиан, приветили живущие в столице Поднебесной иезуиты. Наши бывшие соотечественники даже церковь православную оборудовали в одной из комнат здания, где их разместили. Так что новости из китайской столицы теперь поступали к нам регулярно, как и к ним подарки с дикой реки Амур в знак поддержки единоверцев, оказавшихся на чужбине. Икона там, свечи восковые, книги религиозного содержания, золотишко по мелочишке.
Так шли годы, рождались и росли дети, наши корабли ходили вокруг Африки, доставляя на Дальний Восток людей охотных и промышленную продукцию, а обратно возвращались в обход Южной Америки, загрузившись фарфором, чаем и шелками. Многое продавали в Европе, но и в Архангельск кое-что привозили из восточной роскоши, хотя главными видами груза были стекло и металлы – невольно приходилось использовать западных соседей в качестве сырьевого придатка, поскольку становление отечественной металлургии проходило не очень быстро.
Хитрая Софи постепенно перекладывала заботы и хлопоты организационные на плечи сестрицы Кэти, которая по младости и глупости охотно их принимала. Положение капитан-командора позволяло ей стать тут главной. Сама же моя реципиентка увлеклась идеей прорубить окно в Европу сквозь Неву. В этом они с Петром были тайными единомышленниками. Вообще-то государь планировал ещё и захват Очакова в последний момент перед заключением мира между османами и Великой лигой австрийцев, поляков, Ватикана и разной европейской мелочи, заинтересованной в акватории Средиземного моря.
Домой на Русь мы намеревались вернуться в обход Южной Америки с посещением Ямайки. Кроме визита к дедушке и бабушке следовало уточнить вопросы поставок каучука и платины: использование этих материалов давало речной империи Корнов прорывные технологические возможности. Тугоплавкий химически устойчивый материал для аналитического оборудования и приводные ремни клиноремённых передач – это не мелочи в настоящий момент.

Глава 39. Обратно на Кукуй

Мужа и сына с дочкой Софи отправила в Архангельск морским путём вокруг Южной Америки. Дорога эта за последние годы стала привычной и занимала от четырёх до семи месяцев: погода и сила ветра плохо поддавались прогнозированию, да и у каждого капитана манера вождения корабля была своя. Случались и задержки из-за поломок. Кругосветку за семь месяцев, совершённую Софи, так никто и не сумел повторить, поскольку не поворачивал домой от Батавии, а непременно отправлялся на север к Сомольску.
Так вот, сын ехал не только с тятей-капитаном и сестрицей, но и с компанией сверстников – стрельчат, казачат, маленьких айнов, нанайцев, корейцев, японцев, китайцев и гиляков. Вокруг него собрался полный интернационал товарищей детских игр, закончивших два класса сомольской школы. Эта группа направлялась в котласскую школу для продолжения образования. Разумеется, и некоторое количество взрослых следовало с ними – иначе эту ораву не утихомирить. Хотя, с другой стороны, детки не разнузданные, в прошлую навигацию ходили юнгами по морям и рекам. Уж как-нибудь доедут всего-то через пару океанов, не перевернув «Горгону».
Сама же Софи уселась в самоходную двенадцатитонку и отправилась на Москву реками, намереваясь инспектировать по дороге свои лодочные дворы: одно дело – прочитать отчёт, другое – увидеть собственными глазами.
Красивая река – Амур. И длинная. Селений по её берегам видно немного. В основном заметны решётчатые наблюдательные вышки, с которыми по пути проходил обмен сигналами. Непрерывной сигнальной цепи по всему Приамурью пока организовать не удалось, но локально по районам оповещение уже налажено, отчего местные смотрящие в курсе: Софья Джонатановна следует транзитом с заправкой жидким топливом в Албазине.
Афанасий Бейтон встретил адмирала-мэм на причале. Одет он был в добротный стрелецкий кафтан коричневого сукна, лишённый украшений: знает, что властительница этого края не привержена украшательству. Тут же почётный караул четырёх родов войск – стрельцы в русских шапках-колпаках с отворотами, казаки в папахах, сермяжники в серых треуголках и речники во всём чёрном.
– Здравы будьте, бойцы! – уставное приветствие.
– Здрав будь, а-дми-рал! – дружный рёв примерно сотни глоток.
– Вольно! Разойдись! Рада видеть тебя в добром здравии, Афанасий Иванович! Посеял ли хлеб, не озоруют ли маньчжуры?
– Рад тебе, Софья Джонатановна. Хлеб посеял, а маньчжурам ещё по снегу поведал, что ходить сюда им не след. Окажи честь, отобедай у меня.
В общении здесь и сейчас доминирует лаконичный стиль: о том, что разводить политесы двадцатитрёхлетняя властительница не любит, знают все.
– Спасибо, полковник. С удовольствием.
Увидев, что телеги с бочками выстроились цепочкой к пирсу, моя реципиентка чисто по-дамски ухватывается за локоток коменданта укрепрайона и следует в его терем оказывать хозяину здешних земель почёт и уважение. Вкусно нас накормили, а вот в застольной беседе ничего примечательного не прозвучало – обычные рядовые заботы военно-хозяйственного образования.
Поселение вокруг укрепления (простые рубленые дома, выстроившиеся линиями) порадовало глаз чёткими противопожарными интервалами и отсыпанными песчано-гравийными улицами. Многочисленные огороды произвели хорошее впечатление обработанностью и первыми несмелыми всходами, а жердевые изгороди системы «тын» поведали о наличии у жителей домашней скотины.
В селении немноголюдно: в этом самом густонаселённом районе Приамурья людей по-прежнему мало. Зато детвора радует глаз подвижностью и предприимчивостью. Ни один из них не помер при родах: здесь работает доктор в степени, на мой взгляд, фельдшера, разумеющий и дело повивальное, и прекрасно знающий о маленьких невидимых зверьках. Говорят, он несколько раз вырезал воспалившиеся аппендиксы – просто волшебник на местном уровне медицины.
А ещё он лучший друг шамана из ближнего стойбища. Тот к нему рожениц привозит и, пока длится процесс, сидит неподалёку у костра, постукивая в бубен и мелодично завывая в направлении Большой Медведицы. Поговаривают, будто этот доктор и сам язычник откуда-то с берегов Сухоны, потому что о духовном он не с батюшкой в церкви беседует, а прямиком обращается к силам природы, сверяясь с показаниями барометра и психрометра.
Одним словом, чудак, но уважаемый. Софи его ещё по Котласу помнит. Он Герцогине какую-то кашицу в ступке растирал. От мозолей, кажется.

* * *

У слияния Шилки и Аргуни встретили пост нерчинцев – крошечную крепостицу с гарнизоном из полутора десятков людей служилых. Выяснили, что граница нынче считается по Аргуни и патрулируется тремя моторными баржами, несущими по одной пушке и по плутонгу десанта. Пока река жидкая – всё хорошо. А вот по льду через неё кто только не шастает. Тунгусы то и дело докладывают о нарушителях.
Однако вникать в проблему Софья не стала – проследовала своим курсом. Шли мы теперь преимущественно под парусом, потому что горючим в этих краях нигде не разжиться до самого волока. В сам Нерчинск тоже заглядывать не стали: пока вода высокая, нужно перетащиться в Селенгу. В малых реках верховий иногда переходили на бечеву, упираясь в дно шестами. Хорошо, что принятый с самого начала стандарт мелкосидящих тупоносых корыт позволяет проходить и не в самых удобных фарватерах.
На волоке, который на самом деле брусовка, несколько задержались, поскольку нужно было перекатить все три двенадцатитонки каравана аж на сорок километров лошадьми, которых хватало лишь на одну подобную упряжку. Дальше вниз по течению дело пошло веселее. В Селенге увидели встречный караван, в котором кроме грузов находились и пассажиры.
Остановились, побеседовали. Пятеро сермяжников возвращались на Амур с семьями. Столько же направлялось к новому месту службы слаженной боевой пятёркой. Плюс четверо беглых. Вернее, два одиночных беглеца и молодая беглая семья.
За разговором выяснилось, что лодочные дворы работают ещё и на манер аболиционистской подземной железной дороги, которая в годы рабства в Северной Америке переправляла рабов на север, где те становились свободными. Так и у нас нынче эта система сложилась. А платил за проезд новых поселенцев хозяин местности, которому они доставались. Понятно, что дальше Албазина они следовали нечасто, а уж до Сомольска не добирался ни один.
Что их ожидало? Казарма, выдача обмундирования, питание в столовой и принудительное обучение грамоте, за которое приходилось трудиться на хозяйственных работах. Выучившиеся счёту и письму и немного разобравшиеся в местных реалиях, люди сами устраивались, как хотели. Крестьянские дети в основном садились на землю, обязуясь половину урожая продать по закупочным ценам, с выручки от чего в подать уходила двадцатая часть и подушный сбор. Платы за землю с пахарей не брали. Кроме того, те, кто записывался в ополчение, не платил подушного, зато регулярно призывался на военные сборы для обучения и ходил в стражу. От двадцатины они не освобождались.
Эта система сложилась не сразу. Софи несколько раз поправляла заведённые ею порядки, пока не добилась более-менее приемлемого варианта. С другой стороны, достигнутое положение вряд ли сохранится навсегда: многие жители продолжают обучение в школе, соседствуя зимами с ребятишками, годными им в дети. Находясь на довольствии школ, они могут себе это позволить. Тогда летами эти люди начинают ходить по реке, а зимами после уроков заняты на поправлении плавсредств и обустройстве причалов. То есть становятся Софочкиными людишками, везущими шёлк, фарфор, чай и иные товары с востока в европейскую часть России. Сами-то эти грузы перебрасываются на суда Селенгинско-Байкальского бассейна как раз на том самом волоке-брусовке: баржи таскать через сушу мы предпочитаем по возможности реже.
Вообще, налаживание успешного функционирования больших людских масс на огромных территориях – дело зубодробительно сложное. До сей поры властители предпочитали унифицировать народ за счёт единой религии. Но время мелких курфюшеств уходит в прошлое, а пример Чингисхана, который, не занимаясь подобной унификацией, создал самую большую империю в нашей истории, подсказывает: религиозный вариант себя изжил. Люди могут верить во что угодно, но лучше, когда они знают. Знают, чего хотят и как этого добиться.

* * *

Байкал был спокоен, так что до Иркутска мы добрались быстро и без проблем. Визит вежливости к воеводе, заправка на лодочном дворе – и снова в дорогу. Двор этот, ближайший к нашему Хабаровскому, устроен по привычной схеме: огромные навесы для леса, рядок казарм, столовая и пара цехов – кузнечный и плотницкий.
Питаться Софи предпочитает с народом. Так и качество пищи проверяется объективно, и настроение работников как на ладони, и реальные проблемы никакие самые искусные докладчики не смогут вывернуть нужным им образом. Моя реципиентка не любит недостоверных сведений.
Очень яркой иллюстрацией к данному положению явились доклады Пекинской резидентуры. Выяснилось, что после разгрома маньчжурского войска на Аргуни, не всех китайских мандаринов удалось переловить нашим доблестным казакам, кое-кто ушёл и, разумеется, явился с докладом ко дворцу богдыхана. Так вот, в неуспешности похода оказалась виновата взбесившаяся река Чёрного Дракона, от которой лучше держаться подальше. В результате наши патрульные и дозорные встречали преимущественно разведывательные отряды, посланные по воле центральной власти, или шайки местных инициативных маньчжур, интересующихся поживой. Сколь-нибудь крупных сил Поднебесная против нас не направляла. А мы тем временем заметно укрепились…
Э-э… Так про поездку.
Четыре брусовки в обход Ангарских порогов заметно сбили темп движения. Так-то всё здесь по уму устроено, но даже просто грузы нужно переваливать, а уж баржи и подавно вытаскивать из воды, катить на тележках несколько километров и снова спускать на воду – досадная канитель. Зато красоты величественной реки на участках между препятствиями окупили все неудобства.
Из Ангары мы приняли вправо и, идя на север, достигли городка Енисейска, откуда местный лоцман направил наше плавание в местные речушки-притоки. Ох и долго мы петляли по причудливым извивам обросших деревьями русел, дважды отшлюзовались через невысокие узкие плотинки, после чего покатились вниз по течению.
– Это уже Кеть, – доложил лоцман, пожилой мужчина в армяке чёрного сукна и треуголке со знакомой бляхой на прищепе. Из наших, стало быть.
Прошли мы в стороне от Томска и теперь направлялись на запад к впадению в Обь Иртыша. Ничего примечательного нам не встречалось: места здесь населены слабо. Собственно, так нынче по всей Сибири. Зато в голове крутилось много самых разных мыслей.
Дело в том, что маньчжуры побили-таки джунгар, оттеснив тех в казахские степи. Теперь они вполне могли направить вектор своего внимания в сторону Амура. Однако, по моим воспоминаниям, года через три должна была начаться Северная война – война со шведами. И это притом, что в Причерноморье продолжаются военные действия против османов. Слишком много врагов вокруг, да ещё и притом, что твёрдого мира с джунгарами у России тоже нет. Отношения складываются трудно, потому что ясак и они, и мы собираем с одних и тех же территорий, отчего случаются стычки и разрушение крепостиц. Раньше, в прошлой жизни, я про этих джунгар ничего толком не знал: не попадали они в фокус моего внимания. Но сейчас усвоил: это большая масса хорошо организованного конного войска, на протяжении нескольких лет противостоявшего силам Китая.
Отсюда идея: надо бы как-то их мобилизовать на продолжение противостояния Поднебесной. Потому что если империя Цин навалится всей своей дурью на Амур, вряд ли мы его удержим. Но решать этот вопрос нужно с государем. Может быть, прорубание окна в Европу может и погодить? Тем более что уконтрапупить шведский флот не так уж сложно. Я ведь и морские мины могу «вспомнить», и устройство акваланга, да и быстроходные моторные брандеры сделать недолго. Против Китая эти устройства не сработают, а вот запереть шведов в их портах технически возможно.
Кроме того, получив глицерин, наши умельцы, несмотря на мои запреты, сделали и нитроглицерин, из которого изготовили динамит. Да, на Урале уже получают серную кислоту в заметных количествах, а из неё и селитры делают азотную. Этой селитры довольно много содержится в гуано, которое нашлось на пока не открытых островах Тихого океана – Софи посылала корабли искать Гавайи, которые тоже нашлись в числе нескольких прочих. Так что трёх лет до нападения на Швецию вполне достаточно для доброкачественной подготовки к огорчению её до быстрой капитуляции.
К тому же из Котласа доложили о получении приемлемого состава бездымного пороха. Про обработку тряпок азотной кислотой я и раньше знал, и применять полученный продукт в стрелковом оружии мы пробовали, но очень уж быстро он сгорал, что часто приводило к раздуванию ствола, а то и к разрыву. Как с этим бороться, я понятия не имел, как и Гарри Смит. Но химики многое перепробовали, для начала попытавшись «разбавить» этот пироксилин толчёным углем. Как-то это сразу не пошло, но дело не бросили и до какого-то приемлемого результата добрались.
В сумме к нынешнему тысяча шестьсот девяносто седьмому году металлопроизводство, металлообработка и общий уровень развития промышленности подошли к точке, с которой можно начинать прорыв в изменении вооружений и тактики ведения боевых действий. На европейском театре, а не на востоке с его неисчерпаемыми мобилизационными ресурсами. До пулемётов или шрапнелей нам пока далеко.

* * *

На Тобольском лодочном дворе мы остановились на пару суток из-за поломки мотора: последние дни пути баржу технического обеспечения тащила за собой баржа охраны. Здесь уже работают лесопилка и рейсмусный станок, да и кузница справная, хотя и невелика. Работники и начальство едят из одного котла, признаков роскоши или иных излишеств не наблюдается, одеты все скромно, но добротно.
Эта демократичность на Софочкиных предприятиях заведена неспроста – имеет место попытка привить служащим некую корпоративность. Ещё с советских времён помню, как раздражала кичливость руководителей и их лучшая обеспеченность на фоне пропагандируемых идей всеобщего равенства. Здесь и сейчас никто подобных идей не распространяет, но сами принципы насаждаются личным примером хозяйки и контролируются всеобщей грамотностью. О воровстве или высокомерии руководства отписать недолго. А ревизор прибудет под видом члена команды транзитной баржи и всё увидит собственными глазами, да и народ опросит.
У Софьи Джонатановны воровать не принято, как и людишкам её обиду творить. И вообще, в школе, начиная с третьего класса, проводятся уроки хороших манер, отчего даже грубиянство со сквернословием производятся грамотными словами с обязательным вежливым обращением к адресату, а вовсе не в космическое пространство.
Следующий лодочный двор находился в Тюмени уже на реке Туре. Он переехал сюда от горы Благодать. Оно и правильно: как раз кстати заправились перед подъёмом вверх по течению.
Дальше ничего нового, кроме снующих туда-сюда барж типа «Лесовоз», везущих что угодно куда требуется. Потом перевоз в Чусовую, выход в Каму и путь в Москву-реку. Быстро добрались – за девять с половиной недель. Тут только июль начинается. Вообще-то это не вполне характерная длительность путешествия, потому что двигатели на этих двенадцатитонках из самых мощных, а загружены наши разъездные судёнышки слабо. Так что бегут быстрее, чем основная масса барж.

Глава 40. Рывок

– Заходи, боярин Жданова, – с улыбкой на лице приветствовала Софочку царевна Строганова.
– Так я за сыном боярским замужем, стало быть, боярыня, – удивилась моя реципиентка, оглядываясь.
Её проводили в девичий терем царевны, где ещё при жизни батюшки-государя Алексея Михайловича из тётушек и подруг собирался «женсовет», на котором обсуждались проблемы державные. Случалось, сюда и бояр призывали для заслушивания докладов. Сейчас здесь рабочее место канцлера. Лавки вдоль стен для присутствующих, столики у окон, где с чернильницами и бумагами расположились дьяконицы – бывшие фрейлины из Бабского приказа.
– Дома при муже ты боярыня, а дочь твоя – боярышня. Здесь же, на службе – боярин. Велю называть тебя боярин-мэм. А то для нас, баб служилых, иных слов пока не придумали. Садись сюда, чай пить будем и посланников калмыцких дожидаться.
От себя отмечу, что присутствующие одеты в платье европейского покроя, за исключением двух рынд с топориками, несущих караул у двери. Мужчины тут тоже есть, сидят на лавках, но чая им не подали.
– А почему калмыки? – любопытствует Софи.
– Грамотка твоя про надобность в союзе с джунгарами ко мне попала. А те далёкие джунгары и наши ближние соседи калмыки одного племени, языка и обычаев. Ойратами зовутся. Так мы с этими калмыками договориться попробуем о посредничестве в переговорах. Расскажи нам, Фёдор Борисович, про то, как переговоры ранее проводились?
– Предлагали мы им вступить под руку государя нашего, чтобы они нам дань платили, а мы бы их от супостатов защищали. Не хотят, – встав с лавки, развёл руками один из присутствующих.
– С чего бы им у нас защиты просить, когда это от них нынче вся Степь Великая отбивается, – удивился я голосом моей хозяюшки. – Союз надо предлагать как между равными, про мир и торг. С кочевников кроме лошадей, скота и шерсти взять нечего, а им от нас железные изделия потребны. Так сейчас мы их быстро переторгуем: металлы всяко дороже валяных кошм. И есть они у нас, сама же знаешь, сколь изрядно Григорий Дмитриевич чугуна выплавляет. А уж передуть его в воздушно-конверторную сталь и раскатать на полосы – невелик труд. Дальше уже кузнецы с городских посадов накуют клинков и наконечников, шлемов или кольчуг – Степь-то Великая пока по старинке воюет. Хотя можем им и огнебойных ружей выделить из старых. Опять же котлов и иной утвари из чугуна отольём. Слыхала я, будто джунгары ясак казанами берут – значит, есть у них недостаток в подобном.
– Погоди! – придержала меня царевна. – Сама-то ты для себя всё из мартеновской стали делаешь. Почему тут иную хочешь применить?
– Сомнительна для меня эта конверторная сталь, что-то с ней, должно быть, не так. Мы же её на крестьянский инвентарь пускаем – туда, где особая прочность не нужна. Хотя с виду конверторная и не хуже мартеновской, но какой-то на душе осадочек от неё. Боюсь, что испортится. Не ведаю, отчего и когда, – пожал я Софочкиными плечами.
– Но джунгарам и такая сойдёт? – хмыкнула царевна.
– Так всё равно стопчут их, – кивнул я. – Все кочевые империи недолговечны, потому что живут с добычи. А на любого сильного найдётся или более сильный, или более хитрый. Крепко держатся те, у кого население работой богатеет.
Комната погрузилась в молчание, нарушенное лишь звуком чашечки, поставленной на блюдце – моя реципиентка допила. Царевна встала, сделав остальным знак, чтобы оставались сидеть по лавкам, и несколько раз прошлась по светлице из конца в конец.
– Вельяминова! – поворотилась она к одной из дьякониц-фрейлин, про которую как-то забыли, что она теперь статс-дама. – Всё поняла? Ступай в Посольский приказ, бери за бороду дьячка, который дела зюнгарские ведает, да толмача – сочиняйте торговый договор про охрану торговцев и чтобы грамотку им на заставах выдавали. Не общую декларацию готовь, а чтобы с подробностями. Милославская! Скачи в Преображенское. Доложи государю да пригласи его на встречу с дружественными калмыцкими посланниками. Костенька, – взглянула она на неприметного юношу в чёрном речном мундире, – проследи, чтобы гостям было удобно и обеспечь приветливость встречающих. Моим именем распоряжайся.
Едва посланные вышли, она обратилась к моей реципиентке:
– Софи, надеюсь, во время приёма ты займёшь место фрейлины подле меня. А этот рисунок по шёлку на твоём платье – где его делали?
– В Японии, самодержица.

* * *

– Полагаешь, с верховий Иртыша, Оби и Енисея ясак брать удобнее торгом? – с ехидством во взоре глянул на меня Пётр Алексеевич. – Хитрая ты, англичанка. Все земли мои, словно бусины на нитки, нанизала на свои лодочные дворы и с каждого перевоза прибыток имеешь. А с виду скромница: ни кружев, ни шитья не носишь. Не вздумай врать, что скудна достатком: мне из Счётного приказа после летнего солнцестояния донесли, сколь сборов привезли с твоих лодочных дворов да с пристаней. Это ты что, богаче меня?
– Вряд ли богаче, государь. То, что не в казну попало, истрачено по расходам на кормление людишек, на лес, на плату грузчикам, за ром и сок тропического дерева, селитру, медь – да не перечесть всего. Деньги как в топку уходят.
– Деньги в топку, говоришь. Распорядился я, чтобы копейки стальные на манер твоих амурских начали чеканить, да только стали они из оборота пропадать. Озадачил я Фёдора Юрьевича, чтобы вызнал, куда они деваются. Так ты не поверишь: скупают их иноземцы и к себе увозят. Добрые-то клинки в высокой цене, а их куют, сложив в пакет полосы из разных сталей. Для внутреннего слоя подбирают вязкую – твоя монетно-бляшечная как раз такова, – коварно улыбнулся государь.
Я ничуть не удивился тому, что он разбирается в подобных вопросах, потому что помню: с малолетства разные ремёсла постигал. А ещё у него всегда под боком школярка ипсвичская, способная судить о природе вещей не хуже иного нынешнего европейского профессора.
Лиза-Рисовальщица родила своему Петруше третьего ребёнка – сына. Между тем, пока Софочка оставалась на Амуре, умер «старший царь» Иван Алексеевич, оставив брата своего единоличным правителем России. И матушка его, вдовствующая царица Наталья Кирилловна, скончалась – некому теперь укротить буйный нрав молодого и полного энергии государя. Разве что его походно-полевой супруге да сестрице, которую он сам с язвительностью в тоне иногда называет самодержицей – припоминает её былые притязания на трон. Памятлив Пётр Алексеевич, но рассудителен. И о бабском уме рассуждает не высокомерно.
– А ты почему сегодня не в мужском платье? – вопрос к Софи.
– День жаркий, – улыбнулась моя реципиентка. – А тебе в парадной шубе париться, посланников калмыцких принимая. Будешь ты под мехами драгоценными потеть и с завистью пялиться на мои открытые плечи да на Лизку свою облизываться: мы сегодня по обе руки от сестрицы твоей присутствовать станем, наполняя тронный зал очарованием.
В этот момент государю подали традиционное парадное облачение русских царей, отчего обмен мнениями между нами прекратился: разговоры наши не для чужих ушей. Мои советы ему – тайные.

* * *

Про приём могу сказать только то, что прошёл он гладко: вопросы о границах не рассматривались, а насчёт торговли обе стороны проявили полное единодушие. До меня не сразу дошло, что калмыки с Россией уже в союзе, хотя и не столь тесном, как башкиры. Они не платят дань, а наоборот, получают по двадцать пудов пороха каждый год и ещё сколько-то свинца. Крепостиц русских по их землям нет, от внешних врагов они отбиваются сами. Но и управляемость в этом регионе слабая: их шайки могут, вопреки воле центральной власти, сделать набег на наши земли. То есть процесс втягивания калмыков в пределы России находится на сравнительно раннем этапе. Отношения осложняются привычкой сторон к применению силы и религиозными соображениями: калмыки – буддисты.
Да, рассуждения Василия Голицына о необходимости введения свободы совести не снискали поддержки в европейской части страны. И экономические приёмы приведения слаборазвитых соседей к взаимодействию используются недостаточно эффективно. Что уж говорить о культурной экспансии! Этими методами в своё время неплохо сработали большевики в стремлении сформировать единую общность – советский народ. Начинало получаться, но времени не хватило, да и после пятьдесят третьего года России снова стало не везти с царями.

* * *

Посланники ушли, а остальных государь попросил остаться для трапезы и обсуждения проекта договора с джунгарами – как раз фрейлина Вельяминова прибыла со свитком. Да уж! Этот государь не терпит проволочек и принуждает люд распорядительный пошевеливаться.
Кстати, о Вельяминовой. Она такова по мужу, а кто была в девичестве, того даже Софи не помнит. Всех четырёх «порченных» братцем девиц царевна выдала замуж за людей родовитых. Да и можно ли обвинять в отсутствии невинности матерей царевичей? Нет, царицами их даже втихаря не называют, этот титул в пересудах людских уже твёрдо принадлежит Лизе. В принципе, от венчания государя удерживает только сама Лиза: не желает она сынам своим царской участи. А нынче все пятеро Фёдоров учатся в Котласе, то есть прямо сейчас ходят по рекам юнгами, как и предписано школьной программой. Специализация начнётся в четвёртом классе, а уж тогда ребята сами выберут: остаться в лабораториях или пойти кашеваром в плотницкую артель.
Так о договоре. Мы обязались не собирать ясак на спорных с джунгарами территориях в обмен на право торговать – и на этих территориях, и по всем джунгарским землям. Ну, плюс мир, дружба, жвачка да двадцать пудов пороха каждый год. А что? Железо и изделия из него нынче суперликвидный товар, а у нас его достаточно, потому что Билл Дальновязов поставил ещё один завод в верховьях реки Исети. Да, он выбрал стезю предпринимателя-заводчика, а средства на обзаведение испросил у дяди Силы.
Тот отписал на Кукуй, где три оставшихся без моего присмотра канцеляриста-делопроизводителя организовали с бору по сосенке и с миру по нитке суммирование денег для целевого использования. Эта компания оказалась весьма предприимчивой: лишившись возможности посещать наши школы, парни поступили в Славяно-греко-латинскую академию. Сами назначили себе жалованье, женились, обзавелись домами и продолжали дирижировать речной империей, увязывая или распутывая бессчётные логистические задачки, сопрягая их с производственными планами – где брусовочку проложить, где канавку прорыть или плотину возвести.
Они и государю прожекты направляют. Вот один из последних: сговориться с крымскими татарами и Блистательной Портой о пропуске товаров из устья Дона через проливы Керченский, Босфор и Дарданеллы в Средиземное море. А с Софьи Джонатановны – канал из Волги прямо в Дон. И два листа расчётов. Да ещё и добавлено, что стоящие на Дону абсолютно ненужные корабли, построенные по велению государя иноземными мастерами из воронежских дубов, теперь можно будет использовать для перевозки восточных товаров на запад.
Политически очень грамотный прожект. Судя по тому, что творится на западном театре военных действий, Турцию вот-вот принудят к миру, и настанет удобный момент, чтобы с нею договориться. Но так уж получилось, что мне когда-то приходилось пересекать Волго-Донской канал на поезде – не нынешнего масштаба это сооружение. Так что пока вопрос переброски грузов придётся решать сухопутным способом. Брусовки нынче строить умеют многие, не только наши. Даже два стокилометровых участка соорудили: Строгановский, действующий как часы, и Ачинский – неудачный, но в своё время послуживший к пользе дела.
А про договорённости с турками нужно с государем вопрос перетереть, тем более что застольная беседа, превратившаяся в государственный совет, по вопросу о джунгарах пришла к мягкому коварному мнению и перекатилась на животрепещущую тему о череде неудач в нижнем течении Днепра. Крымцы сбили наши гарнизоны ниже порогов и начали появляться у Самарской оборонительной линии. Появляются они и на Дону – повсюду на юге обстановка напряжённая. Поселения на Кубани тоже под ударом: то черкесы набегут, то ногаи. Отсюда и большой заказ лодочным дворам творить баржи с пушками и баржи для десанта. В такой обстановке договориться с турками ни о чём хорошем не получится. Да уж, разворошили мы муравейник!
И тут словно звоночек прозвучал: помянули о предстоящей в конце текущего года коронации пятнадцатилетнего шведского монарха по имени Карл. Не помню, какова была его судьба после Полтавской битвы, но как-то он у России под ногами больше не путался. Зато через века сохранилась память об этом человеке как о замечательном полководце. И страна ему от батюшки его досталась в наилучшем состоянии: под дланью Карла нынче вся будущая советская Прибалтика да Ленинградщина с Финляндией. Это и Финский залив, и Ботнический, да и проливы Каттегат и Скагеррак с северного берега тоже его. Чисто стратегически, глядя на карту, понимаешь: Дания и Россия обязательно сговорятся, чтобы прогрызть окошко в этом хомуте, стягивающемся на шее балтийской торговли. Опять же, сталь шведская из нынче известных в Европе почитается наилучшей.
На протяжении всей деловой трапезы государь ко мне не обращался: понятно, что для него я истинно тайная советница. А в моей голове настойчиво свербела мысль отписать Биллу, чтобы городок в верховьях Исети нарёк Сверловском: там раньше Свердловск располагался, так что пусть и сейчас будет, просто без одной буквы – от слова «сверло». Ведь явно Екатеринбурга нынче не получится, потому что императрицей станет женщина с другим именем.

* * *

Наконец этот шебутной день прибытия завершился, и Софи добралась до своего особняка, где обтёрлась сначала намыленной тряпицей, а потом просто мокрой – это у неё походный гигиенический церемониал. В баню почему-то сегодня не хотелось. Почувствовав, что тело стало дышать, она потребовала папку с докладами технического характера и разложила по датам отчёты от Пушкаря – в стране отчётливо пахло порохом.
Мистер Ган, оказывается, провёл серию проверок относительно минимального размера разрывного боеприпаса, представляющего серьёзную угрозу для цели. Получилось у него два с половиной дюйма. Это позволяло использовать гранаты и картечь – гранаты, снаряжённые пироксилином, и картечь в стакане из тонкого картона. Заряжание с казны картузное, затвор клиновой.
Отчего понадобился минимальный калибр? Оттого, что неудобно бороться с откатом: всю его энергию принимает на себя лафет или вертлюг. Ну, так шла мысль нашего изобретателя, сообразившего, как обеспечить возможность заряжания с казны, но не придумавшего, каким образом приладить к этому гидравлический откатник. В борьбе с отдачей он даже заряд орудия уменьшил, снизив скорость снаряда до трёхсот метров в секунду, что позволило облегчить ствол – массу артиллерийской системы увеличил лафет. То есть для сухопутной артиллерии выигрыш получился только в скорострельности, и то не слишком большой.
Зато для речных корабликов пушечка вышла знатная. Ага! И зажигательный снаряд к ней имеется со стальным штампованным корпусом, то есть тонкостенный. Ну да, когда у нас появился в достаточных количествах каучук, мы снова стали применять его в качестве загустителя, отчего напалм сделался значительно лучше. Ствол нарезной, кучность приличная, прицел зеркальный.
Ага! Вот и отчёт об испытаниях на специально построенном речном кораблике – результат ожидаемо положительный. Дальше прикреплён список доклада с Самарской оборонительной линии, на которой прошли испытания отряда из четырёх таких вооружённых посудин. Так и написано – отряда. Воевода требует ещё таких же… отрядов. Да это же нынче на Амуре потребно! Кстати, а как эта баржа по брусовке пройдёт? Пройдёт, однако. Без топлива, боеприпасов и экипажа – семь тонн, это на четырнадцати тележках по двум колеям перекатывается.
А вот подборка материалов о трудах по ружью-пистолету. Сэр Генри Ган только вторым расписался, потому что работы вёл его выучник Ермоха Николаев Рябой. Будет Ермолаем Николаевичем, потому что результат я в руках держал – достоин автор сего именования с «вичем». Ба, да тут всё больше о технологиях штамповки и сборки. И проверка пробойности разными пулями, то есть и некоторое академическое любопытство было удовлетворено. Сферическая свинцовая трёхлинейная пуля из гладкого ствола не пробивает даже полудюймовую сосновую доску, а коническая со стальным колпачком из нарезного ствола пробивает дюймовую дубовую. А без колпачка – тоже дюймовую, но сосновую. Дуба же – полдюйма.
То есть против людей с защитной амуницией это оружие может и не сработать. Оно годится на европейском театре военных действий, где доспехи выходят из употребления. А вот нашим азиатским соседям, не вполне ещё вышедшим из средневековья и продолжающим одеваться в кольчуги и панцири, подобное вооружение может сделать смешно. Надо указать на необходимость подобных проверок для калибров в четыре и пять линий – и с чёрным порохом, и с этим новым бездымным. Хотя все проверки трёхлинейного выстрела проводились на чёрном порохе… А выдержит ли серийный ствол давление газов от бездымного? Или он просто разбодяженный пироксилин и не сильнее чёрного?
Да, наблюдаемый уровень технического прогресса может оказаться кажущимся… Стоп! Получен металл, при сплаве с медью дающий латунь. Памятуя мои лекции, Гарри Смит назвал его цинком. Извлёк он его из камней, привезённых из Карелии. Вот это уже реальный прорыв, потому что из гальванических элементов я надёжно помню только медно-цинковый с серной кислотой в качестве электролита.
Всё! Спать. России пришло время вступать в век электричества. Как? Об этом подумаю завтра на свежую голову.

Глава 41. Как работает трансформатор

– Понять мне нужно, англичанка, отчего корабли твои вокруг шара земного ходят быстрей иноземных. Знаю, что не из-за шарманок. Сам видел: их в дело пускают редко и ненадолго.
Государь допрашивает меня на стенке котласской гавани. Мы прибыли сюда самым скорым для нынешних времён способом – верхом. Он по-прежнему нетерпелив и порывист, а люди его не спускают с нас глаз, донося обо всех новшествах и присматривая за теми, кто якшается с иноземцами.
– Корабли оттого быстры, что в гавани заходят редко. Экипажи на них невелики, а продукты и вода хранятся исправно, отчего надобность в пополнении запасов возникает нечасто. И ход у них неплохой, и направление ветра мало влияет на подвижность, и маршруты проложены вдали от берегов, что позволяет идти даже при плохой видимости. Многие не очень видные глазу обстоятельства, правильно сложенные, и дают такой результат, – даже не пытается наводить тень на плетень моя реципиентка.
– Великое состоит из мелочей… – Государь шевелит своими кошачьими усиками, а Софи кивает. – Сходно мыслю. Так за какими такими мелочами ты так сюда стремилась, что я еле за тобой угнался?
– Не про все ещё знаю, – разводит руками моя хозяюшка. – Шесть лет тут не была. Гляди, чего понастроили! Палаты каменные, мостовые под асфальтом, берега в бетон одеты. Не слабее, чем в Голландии. А между тем мне нужно проверить, чего химики добились. Своим глазом посмотреть.
Мы подошли к стоящему на отшибе кирпичному строению, сводчатыми оконными и дверными проёмами напоминающему сарай, в котором когда-то Аптекарь в содружестве с Гарри Смитом проводил опыты с бензином и каучуком.
Культурно здесь, однако. На столе поверх листа нержавейки лежит плита из углеродистой стали. На неё незнакомый лаборант насыпает щепотку мелких чешуек и подносит горящую лучинку. Вспышка. Дымок есть, но не особо выразительный. Хлопок мягкий, почти неслышный – не детонация, а быстрое горение. Я не особенно разбираюсь в порохах (не был фанатом огнестрела, да и охотой не увлекался), но это вещество напоминает порох «Сокол», применявшийся в охотничьих патронах.
Когда-то пришлось услышать байку о том, как один экспериментатор насыпал в патрон вместо него порох из АК – ствол при выстреле разнесло. То есть для боевого оружия в моё время применялось более мощное метательное вещество, чем для охотничьего.
Так вот, к этому вопросу ребята здешние относятся вдумчиво – проводят проверки, стреляя из лабораторной мортирки точнёхонько в зенит и оценивая высоту подлёта снарядика. До потолка в этом помещении метров восемь, и бревенчатый щит на всякий случай под самым сводом подвешен на цепях.
Испытания (хотя, скорей, демонстрация) показывают, что новый состав в три с половиной раза сильнее французского, английского и испанского порохов – те друг от друга тоже отличаются, но не в разы, а на проценты. Собственно, для Петра в этом нет ничего нового, он ведь капитан-бомбардир. Это я про чёрные пороха, а о бездымном он не в курсе. Помчался в лабораторию и велел показать ему все этапы изготовления.
Тут и мне пришлось изумиться: органический синтез в семнадцатом веке уже был, хотя самого этого слова никто не знал. Мыло же варили. Но столь продуманного и чётко нацеленного процесса я увидеть не ожидал. Парни рисовали схемы соединения атомов в молекулы, показывали, как одни звенья заменяются другими – куда там моим художествам про предельные углеводороды и этиловый спирт! Здесь уже совершенно другой уровень понимания. И немаленький коллектив интересующихся. Правда, серийные технологии несколько отстают от лабораторных опытов.
Это я о том, что полиэтиленовые канистры объёмом в пару литров едва-едва освоили. Зато картонные коробки из пропитанного полимером пенькового волокна делают уверенно – напоминают те пакеты, в которых в наше время продавали соки и молоко. Собственно, тут всё началось с патронных гильз. Я долго их разглядывал и кумекал, потому что помню про бутылочную форму этих гильз, начиная примерно с конца девятнадцатого века. Полагаю, «горлышко» получалось при обжатии пули и служило упором при подаче патрона в патронник. Но здесь и сейчас мы не можем себе позволить подобной роскоши из-за дефицита металлов. Нет уж, патрон будет непригодным к обжатию картонным и рантовым, а коничность гильзы поспособствует только лёгкости его извлечения после выстрела.

* * *

По мастерским и цехам государь расхаживал без свиты.
– Нечего им глазеть на новинки, – объяснил он Софи. – До поры такого чужим видеть не надо.
Признаться, он прав. Хотя без знания способа получения гремучей ртути, все эти диковинки – просто диковинки.
А интересного мы встретили много. Патроны собирали девки и бабы. В светлой комнате за длинными столами с установленными на них приспособлениями выклеивали гильзы, вкручивали в них металлические донышки, устанавливали капсюли, засыпали порох и вклеивали пулю. Трёхлинейные, пятилинейные и дюймовые для фальконетов.
В дюймовых – сферическая пуля или картечь. В пятилинейных пуля продолговатая с «нарезкой» на хвостовике для стабилизации в полёте – эта система у нас гладкоствольная. А трёхлинейная – нарезная. Именно для неё и будет применяться бездымный порох. Его мы предписали начинать делать в большом количестве и «стреляло» под него адаптировать. А то как бы не разорвало.
Ещё Пётр распорядился переделать пятилинейную переломку на «не ломающийся» вариант с «ломающимся» затвором, потому что войскам оружие без штыка не надобно, а переломки при действиях ими в рукопашной ломаются. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: грядёт перевооружение армии на скорострельный магазинный огнебой. И Софья уже прикидывает, где разместить серийное производство. Не в столице же, на глазах у иноземных послов!
А я вспоминаю, где по нынешней географии находился город Ижевск. Где-то по дороге от Москвы на Пермь, но дальше Кирова, который нынче Вятка. Почему я помянул Пермь? Так она уже есть. Не город пока, а только медеплавильный заводик с посёлком, но посёлок именно так и называется, потому что живут здесь как раз пермяки, языком и обычаями сходные с зырянами.
Государь не делится со мной своими планами, но из Котласа он скоро уедет на Ладогу. Где-то там сейчас строится флот из лёгких галер – скампавей – и крупных артиллерийских кораблей, чтобы сбить шведов с берегов Невы. Откуда я знаю? Туда уходят паровые двигатели с Муромского моторостроительного.
За годы сидения нашего на Амуре многое изменилось. Тот же Демидов уже на Урале ставит завод. Пока один – первый. А мне нужно, пока муж и дети гостят на Ямайке, позаниматься гальванизмом. Я помню, какую электродвижущую силу создаёт медно-цинковый гальванический элемент. Медь есть, резина для изоляции имеется, в наличии и лак, который именуют патронным, потому что им покрывают металлические донышки патронов. То есть я даже катушку могу намотать. Постоянные магниты в наших компасах слабые, вот намагничу хорошенько в постоянном магнитном поле, так и генератор будет мне по плечу.
Но главное, есть эталон напряжения. Я не знаю, как обойтись без него, потому что построить эталон силы тока могу, но, не зная напряжения, не смогу оценить сопротивления. То есть сначала нужен амперметр для измерения тока, и ещё один для сооружения вольтметра, а уж потом и все мои познания в электротехнике приложатся. Первая практическая задача, конечно, телеграф. А дальше разберёмся.
Софи же встревожена обстановкой на юге. Всё-таки днепровские пороги сильно затрудняют перемещение войск к нижнему течению Днепра. Тут без кавалерии особо не повоюешь. А путь по суше в обход этих порогов строили небрежно, на скорую руку. Обороняли его не стойко, позволив крымским татарам всё разрушить и пожечь… Хотя ведь много казаков запорожских съехали на Кубань! Вот и ослабло это направление. Да уж, хвост вытянешь – нос увязнет. И с Дона некоторые на Амур перебрались.
Малолюдство нынче является заметной проблемой на многих территориях. А беби-бум пока наблюдается только на Амуре и в окрестностях лодочных дворов, где за беременными присматривают медики, знающие дело повивальное. Приходится ждать – и пока бабы нарожают, и пока дети подрастут да в школах выучатся.

* * *

При самом активном моём участии в Котласе прошёл всхлип творческого энтузиазма, поскольку владелице всего этого помощников выделяли самых толковых и умелых, а действия проходили при подробных объяснениях и сопровождались демонстрациями. Прямо как по писаному: гальванический элемент, измерительная головка со стрелкой (ох и тонкая была работа, почище ювелирной!), опыт по взаимному притяжению двух проводов, по которым пропущен ток, и измерение силы этого притяжения одновременно с измерением силы тока. Ну, или отталкивания – это как токи направить.
Мне было важно нацелить юные пытливые умы на верный путь в обход тупиковых направлений. Потому что до сих пор мы из электрического проходили только пьезоэффект и натирание стеклянной палочки или кусочков янтаря. Ну и на электрофорной машине демонстрировали природу молнии.
Зато сейчас познакомились с электролизом и электролитическим осаждением. Намагнитили брусочки железа и построили примитивный генератор переменного тока, от которого привели в действие зуммер – тоже катушку, притягивающую к себе железную мембрану, которая звучала с частотой переменности тока. Примерно так слышится работа трансформатора – с частотой питающей сети, то есть «у-у-у». Прототип телеграфа, таким образом, был продемонстрирован, после чего до меня дошло, что наш медно-цинковый элемент слишком быстро теряет электродвижущую силу.
Победное шествие прогресса вздрогнуло и замерло – начались разборки. Возникло понимание, что в элементе происходит поляризация, о которой я даже не подозревал. Работы быстро перешли в стадию исследований, что заняло изрядно времени. Создание реального, а не теоретического гальванического источника тока потребовало изрядного терпения и настойчивости. Тем не менее работоспособную «батарейку» мы «изобрели», соорудив попутно простейшие амперметр и вольтметр.
Дальше работы проходили без нашего с Софи участия потому, что в Сольвычегодск прибыла царевна Софья Строганова. Это самое давнее и самое первое поместье семьи её супруга. Там даже церковь каменная стоит. Царевна-то – женщина верующая, для неё это важно. Или для образа, которого она придерживается.
Припоминаю, что в период, когда канцлером трудился Голицын, она не сердилась на мнение того насчёт свободы совести, но сама храм посещает регулярно. Даже реципиентку мою пригласила вместе с ней помолиться. Оказывается, она нынче тут со своим мужем и мальцом, что у них родился.
Софи, конечно, прибыла в ближнюю, считай, резиденцию Строгановых, отстояла службу, а потом была приглашена в кабинет.
– В прошлом году Ян Собеский умер, – без предисловий задала направление разговора Софья Алексеевна.
– Тот, который навалял туркам под Веной в восемьдесят третьем, – кивнула моя хозяюшка. – Это же был король Польши.
– Да, он ради союза против османов отказался от Киева в нашу пользу. Василий Васильевич дважды ходил ратью на Крым, но не слишком преуспел, зато Петруша тогда отбил Азов и уже начинал на Таманский полуостров поглядывать, когда ты его внимание переключила на Кубань. Там дела идут ладно, хоть и не так быстро, как хотелось бы. А вот на западной окраине дела плохи. Под давлением из Крыма полки наши вернулись к Самарской оборонительной линии. Это я к тому речь веду, что австрияки побили турок – вот буквально вчера грамотку мне об этом доставили. Долго они в тех краях против осман воевали, вот и добились успеха. Казалось, будто эта война бесконечна, а тут появилась надежда на успех. По прикидкам наших бояр и дьяков из Посольского приказа выходит, что придётся басурманам что-то Великой лиге уступить и замириться с Европой. Не в следующем году, так через один точно.
– Они помирятся, а мы останемся один на один с Блистательной Портой и оголодавшим Крымом, – сообразила Софи. – А выдержим?
– Петруша тоже сомневается. Одно дело, когда неприятель в другом месте занят, его сбоку трепать. И совсем другое – когда супостат всею силой навалится. А надежды на то, что при заключении мира союзники вспомнят о наших интересах, мало, ты ведь сама об этом говаривала, – напомнила царевна.
– Могла, потому что и сейчас этого опасаюсь. Царь-то в Польше теперь другой. Или король у них?
– Король. Паписты они, к православным относятся без особой почтительности. Как и австрийцы, и венецианцы. А поляки ещё и униатство насаждают среди православных. Грызня между святыми отцами всё никак не прекращается, а к ней и дворянство католическое причастно. Да не твоя это забота, – спохватилась Строганова. – У нас и со своими православными старообрядцами тоже порядка нет. Ты у себя на Амуре одним действием от этих хлопот избавилась: с шаманами общаешься, с иноверцами велишь не лаяться. Не столпотворения ли вавилонского добиваешься?
– Оно бы там не помешало, – вздохнула моя реципиентка. – А то идёшь по реке целый день, и ни души вокруг.
– Ишь, распридумывалась! Турок на западной стороне Днепра станет сильнее нас, если мир с Великой лигой заключит. Мы и без того только защищаемся, а что делать, если он на нас попрёт? – выразила озадаченность царевна.
– Сама ведь понимаешь, войско нужно собирать и к войне готовить, – развела руками Софочка.
– А многие полки стрелецкие Петруша в Сибирь направил. Он, видишь, не любит их и хочет заменить войсками нового строя, но те дороже обходятся. Да и на верфь Ладожскую денег уходит без счёта.
– В навигацию мы сможем помешать османам перебраться через Днепр, но зимой по льду они пройдут беспрепятственно, – согласилась адмирал-мэм. – Полевые работы к этому времени завершены, значит, провизию можно перевезти в городки и крепостицы вместе с бабами и ребятнёй. Укрепления поправить, мужиков вооружить и обеспечить огненным зельем. Пока лёд не сойдёт, будут они в ополчении. Враг, вступив на нашу землю, окажется в пустоши и начнёт ломится в городки, чтобы не помереть от голода. – Сонька сдвинула треуголку набекрень и почесала под основанием косы. – А гвардейским рейтарам и драгунам придётся пошевеливаться, мешая штурмам и осадам. Ну и конницу боярскую подогнать не лишним будет. Да не смотри так укоризненно, канцлер! По бескормице вражье войско рассеется, а уж там сама увидишь, кто из твоих воевод самый ярый, а кто самый распорядительный.
– Ты ступай, Жданова, – задумчивым голосом проговорила Строганова, усаживаясь за стол и укладывая перед собой лист бумаги. – Этой зимой турки с цесарцами вряд ли помирятся, а там реки вскроются, и твои лодочники начнут возить по ним пушки. Примерно год у нас имеется. Подготовимся.

* * *

Моя реципиентка, поскорее завершив дела в нынешней научной столице России, поскорее переехала в Архангельск: заканчивался октябрь, и пришло время дожидаться из-за моря мужа и детей. А здесь новость: первый русский корабль, построенный в качестве военного, вернулся из похода к Ямалу, одержав победу над судном неизвестной принадлежности, искавшим путь к Мангазее. Нет, не потопил и не взял на абордаж, но обратил в бегство. Тому хватило четырёх попаданий бомбическими 122-миллиметровыми снарядами, чтобы принять правильное решение.
«Зяблик» открыл огонь с полутора миль, что для нынешних артиллеристов чересчур далеко. Правда, попадал один раз из пяти, но точность стрельбы росла по мере сближения, которому неприятель помешал, стремясь как можно скорее удалиться. Море было чистым ото льда, ветер благоприятствовал, а наш кочеобразный корабль не самый быстрый ходок.

Глава 42. Неожиданный выход

В момент нашего прибытия в Россию Русско-турецкая война уже шла, что оказалось для меня неожиданностью: не помнил я ничего подобного из истории, изучаемой в школе. Прошло более десяти лет, а эта война так и продолжается – страна находится в ставшем привычным напряжении.
Единственное, что радует, – набеги из Крыма перестали проходить по южным областям. На Дону осело довольно много казаков. Уж не знаю, как и кто их организовал и по каким законам они живут, но против Крыма они твёрдо стоят за нас. Ходят ли набегами в соседние земли? Не нашего с Софи уровня это знание. Большими шайками – нет. А за мелкими кто же уследит?
Самарская оборонительная линия уходит от Днепра на восток, но не дотягивается даже до Северского Донца. Места эти прикрывают редкие заставы стрельцов и просматривают казачьи дозоры. По Донцу и Дону в навигацию несут охранение деревянные бронекатера, а зимами – казачьи патрули. Нельзя сказать, что граница на замке, но крупные силы неприятеля обнаружат, а некрупные – отгонят. В безводных же летом степях севернее крымского перешейка безраздельно господствует кавалерия татар. Грабить здесь особо некого, но встречаются пастбища, что позволяет государству скотоводов не загнуться от голода.
Эту картинку я оглашаю для того, чтобы понять, каков нынче баланс сил в этом проблемном регионе. Этакое вооружённое затишье. В то время как на западном берегу Днепра идёт настоящая война. Пространство между сей великой рекой и далее до самой Адриатики то и дело беспокоят большие массы вооружённых людей и инициативных фуражиров, собирающих прокормление для воинов и везущих их лошадей. Валахия, Бессарабия, Венгрия – как бы управляемые территории, володетели которых бесконечно маневрируют между противостоящими сторонами.
Чёрт ногу сломит в хитросплетении политических резонов и местных интересов. А всего-то за рекой на востоке раскинулись русские земли, которые уже несколько лет никто не грабил. Здесь возделывали пшеницу пахари и устраивали усадьбы землевладельцы, получившие наделы на плодородных просторах чернозёмов в благоприятной климатической зоне. Трудами царевны южные пределы, отвоёванные и защищённые трудами ныне высланного на Амур князя Василия Голицына, приобрели облик отличный от картин, характерных для Дикого Поля. То там, то тут виднеются мазанки, плетни огораживают грядки, а по пыльным дорогам скрипят колёсами возы, влекомые парами волов.
Пускать сюда сипахов и башибузуков как-то неправильно. Тем более – янычар. По этому поводу идут активные прения в Боярской думе: не многие настроены вооружать народ против агрессора, потому что отобрать оружие у вооружённого нелегко, а он ведь может и против хозяина исполчиться. Своих крепостных в узде держать непросто, потому что с них нужно брать подати, да ещё и работать заставлять на хозяйских участках или дорожных работах. А тут ещё и повинности на поправление крепостей или постройку оборонительных сооружений. Ропщет люд работный. Может и за вилы взяться. А уж если у него в это время в руках находится огнестрел!.. Отсюда и дебаты.
Софи в Архангельске встретила из плавания мужа и детей вместе с ватагой разноплемённых юнг, доставила всех в Котлас, сдала сына в обучение на казарменное положение, а сама вернулась на Кукуй. Она не простой боярин, а думный.
Так вот! Дела думные оказались весьма запутанными для моих привыкших к иным порядкам мозгов. Даже с землями разобраться нелегко. Есть вотчины, которые передаются по наследству, но не просто так, а с обязанностью служить государю. Есть поместные наделы, дающиеся людям служилым в кормление на период службы – эти считаются ненаследуемыми. Есть жалованные в награду за заслуги, их статус вообще тайна великая есть, но по наследству они обычно достаются потомкам. Имеются и земли купленные – не у государства, а у других лиц. А есть и у государства купленные. Имеются и земли князей, оставшиеся им от предков – не целыми княжествами, но приличными наделами при бывших домах, службах или деревеньках захудалых. Городские земли под городами посадами и слободами. Выгоны и покосы сельских общин, леса и охотничьи угодья.
С учётом желания власти брать земельный налог, я искренне сочувствую тем, кто занимается подобным вопросом – помню создание земельного кадастра в России после развала Союза. Это при не нынешнем состоянии транспорта и связи, да и с населением многочисленным и заметно более образованным.
В дебаты по земельному вопросу Софи не совалась, потому что разумники с Кукуя (та самая троица управленцев, что столь здраво самовольничала в её отсутствие), оформили купчие на земли под лодочные дворы, дополненные планами местности. Вычислили занятую площадь и предписали смотрящим за дворами платить с неё налог в казну. Деньги небольшие, зато от возможных претензий имеются в наличии оправдательные документы. То же и про пристани и иные сооружения хозяйственного или жилого назначения, принадлежащие своей госпоже. Парни эти в Славяно-греко-латинской академии нахватались сведений о римском праве и иных юридических моментах, вот и подсуетились на своё разумение.
Они всё это неспроста учинили: некоторое количество купцов, вышедших в люди из наших школ, тоже оформили документы на свои владения в подобном разрезе с помощью этих ловчил. Дело в том, что на управленческую службу этих парней нам повелел взять не кто-нибудь, а сам государь после краткого личного с ними знакомства. То есть они его выдвиженцы. И заботы Петра всегда принимают близко к сердцу, увязывая поставленные им задачи с направлением деятельности речного хозяйства. Грабежа не допускают, но то, что надо, туда, куда просят, перевозят, балансируя средствами и силами, отчего государь к делам нашим речным благоволит.
Так я о вооружении народа начинал. В Сибири это в заметной степени наблюдается, но там и крепостное право не прижилось, а в европейской части России оно доминирует и составляет каркас общества. Ведь крепостные даже в девятнадцатом веке поднимали дубину народной войны против принёсшего им свободу от рабства Наполеона. Выходит, крепостничество нынче не такой уж и отстой, а просто привычный механизм управления. Если барин не зверь и не тронулся разумом, крестьяне его не помирают от потери сил на барщине или от голода зимами. А если зверь, так его и без огнестрела могут топором успокоить или чаркой хмельной опоить свои же дворовые – голь на выдумки хитра. Рачительного хозяина, привозящего урожайные семена или предписывающего торф из болот возить на пашню, земледельцы сами от напастей станут беречь.
Примерно в этом ключе Софи и толкнула речь в Думе, когда после кучи выступлений поперечного содержания до неё дошёл черёд. Она тут не единственная баба-боярин – Софья Алексеевна тоже здесь, но не на лавке, поставленной вкруговую по периметру палаты, а на малом стольце по правую руку от брата.
Так притихли думные, запереговаривались. Между них, кстати, не все в шубах, есть по-венгерски одетые, и на польский манер, и в париках, и в башмаках с пряжками и чулками. Многие выбриты: государь свою приязнь к европейской моде людям объяснил и стал проводить не исключительно для высокородных ассамблеи, куда есть путь и купцам, и послам иноземным.
Софи подкинула мысль пригласить в Думу по одному представителю от царства Казанского и от башкир, но пока безрезультатно: нехристям нечего делать среди мужей православных, сугубых и нарочитых.
А между тем вопрос о призыве башкирской конницы в междуречье Днепра и Дона в зиму с девяносто восьмого на девяносто девятый очень интересен. Софья-то к Деснинскому лодочному двору подгонит сермяжников с новым стрелялом, да и народ окрестный стянет – на её призывы люди откликаются охотно. Но огромное пространство, которое предположительно окажется под угрозой, полутысяче стрелков защитить не удастся, сколь бы меткими и быстрыми они ни были.

* * *

За зиму прошло несколько сессий Думы, на каждой из которых присутствовал государь. Но он в обсуждения не вмешивался. А вот боярин Жданова держала речь каждый раз, надеясь хотя бы многократным повторением вбить в упёртые головы понимание необходимости пересмотреть отношение к черносошному населению. В результате её затея так и закончилась ничем.
Потом началась навигация с её интенсивными перевозками и неожиданными происшествиями. Многочисленные пристани со скупочно-торговыми складами-магазинами, каковые возникли по велению её величества реальности и куда окрестные жители везли мелкие партии самых разных товаров, начиная от свинок чугуна из неудачных плавок местных кузнецов до рогож – нынче основного упаковочного материала, выделываемого зимами из лыка. Зерно, не съеденное к весне и не высаженное в землю, тоже. А это уже стратегический товар. Почему экономился хлеб? Из-за появления в обиходе картофеля. Пусть и не особенно урожайна нынче эта культура, но в пересчёте на пищевую ценность, собираемую с единицы площади, пшеницу побивает, отчего приживается у рачительных хозяев.
Мы с Софи не очень хотели торговать, потому что нельзя же хвататься решительно за всё! Этак недолго и главное упустить. Но тут деваться было некуда – оно само образовалось. Прибыльность, понятное дело, возросла, в обиход вошли скромные премии по результатам навигации, потому что людям приятно, когда их труды не остаются незамеченными. А вообще деньжищи с хозяйства приходили огромные и уходили на содержание школ-четырёхлеток, работавших с ноября по март, в не страдное для крестьян время.
За хозяйственными хлопотами, постижением природы этих хлопот и слежением за развитием производства Софи не уследила за некоторыми движениями, предпринятыми Петром на бескрайних просторах великой страны. Однако появление между Доном и Днепром многочисленных орд башкир, ногайцев и калмык не заметить было невозможно. Их верховые контингенты появились в ноябре, как только реки покрылись льдом, прошли мимо пунктов со стогами сена, поленницами дров и складами зерна и хлынули на запад, оказавшись в тылах турок, где пропитание добывали уже из местных ресурсов. Официально же они противостояли крымско-татарской коннице и её сюзерену – Оттоманской Порте.
Вот так Великая Степь и пришла в Европу в очередной раз. Погоняли татар, опустошили окрестности Очакова и берегом Чёрного моря двинулись на запад. Селения не жгли и не зверствовали с особой жестокостью, но провизию и мало-мальски ценные вещи забирали и явно направлялись к Дунаю, сбивая или беря в осаду турецкие гарнизоны.
Между тем ещё в октябре в Карловицах – это где-то в зоне соприкосновения войск Турции и Великой лиги – уже шли переговоры о мире. Шли они не слишком удачно для России: союзники преследовали собственные интересы ради присоединения территорий к своим странам, а требования наших дипломатов не поддерживали, оставляя их один на один против общего врага. И тут начался набег с востока, заметно изменивший расклад сил новой угрозой. Турки сделались заметно сговорчивей и уже в январе заключили с Россией мир на двадцать пять лет, по которому отдали Очаков. Больших притязаний наши не выдвинули потому, что остальная часть правобережной Украины считалась польской территорией.
Не помню я ничего по этому вопросу из истории моего времени, но Крым и юг Украины наши отвоёвывали при Екатерине Второй – притчу о «потёмкинских деревнях» забыть мудрено. Про Крым на этих переговорах «забыли». Думаю, умышленно, потому что на обратном пути войско «наших» степняков даже не подумало отклониться в сторону Перекопа, а прошло по русским землям через те же пункты питания. Возвращались они с добычей, то есть гружёные – недосуг им было отклоняться от наезженного маршрута. Полон (а пленников они традиционно захватили немало) распродали уже на нашей земле: работорговля нынче и на Руси из обихода не вышла.
Вот так с минимальными усилиями и без потерь с нашей стороны закончилась эта длинная война. Мне понравилось, что Пётр проявил себя зрелым мужем, нашедшим удачное решение. Но на Запад он обиделся, потому что в Карловицах присутствовали и голландцы, и англичане. Забот об интересах России они не выказывали, а наоборот, всячески старались о них позабыть – немудрено, потому что усиления её на Чёрном море не желали.
Уже весной из Дона вышли построенные там по классическим технологиям дубовые корабли (среди которых кроме пинасов имелись и линкоры, пусть не самые крупные) и перешли в Очаков. Теперь появилась возможность блокировать этот непотопляемый авианосец с моря. Государь явно склонялся к методическим, последовательным действиям. Командовать Черноморским флотом он назначил капитана Кузнецова, до сего момента водившего по Баренцеву морю «Зяблик». Звание ему было назначено «капитан-командор», принятое сейчас для лиц, начальствующих над флотами и речными флотилиями. Звание адмирала носит пока одна только моя Софочка, но оно скорее почётное, чем рабочее.
Пётр уже явно занимается созданием табели о рангах, поскольку всякие постельничьи и окольничьи кому угодно шарики за ролики закатят. Недаром он запросил список званий с Донской флотилии. Там у нас матрос, старший матрос, старшина, мичман, лейтенант, капитан, капитан открытого моря, капитан моря-океана, капитан-командор – всё русским людям интуитивно понятно. А то не хватало ещё писарей регистраторами называть и словом «коллежский» подчёркивать, что таково служебное положение этого писаря: он, мол, при коллегии находится. А то одно распутывает, а другое запутывает.
Как ни крути, Северная война будет. Государь явно готовится к ней в союзе с поляками и датчанами – на Москве об этом судачат на каждом углу. Всё-таки плавание суровыми северными водами – дело непростое, а Архангельск в качестве торгового порта достаточно далёк от кратчайшей дороги к европейскому рынку сбыта российских товаров.

Глава 43. Нотебург

Не так уж много я помню про Северную войну в моём варианте истории. А сейчас и подавно перестал что-либо понимать, едва отыскал на карте Нарву. Это надо же было тащиться пешком в такую даль! Да ещё и пушки с собой тащить посуху лишь для того, чтобы они достались шведам в качестве военных трофеев.
Однако когда Пётр призвал своего адмирала на аудиенцию для консультаций, всё встало на свои места. Выяснилось, что у шведов имеется неслабый военный флот на Ладоге и ещё в Псковском озере, которое смыкается с озером Чудским. А в год Нарвской конфузии флот российский сидел на Дону и никак не мог перебраться на север – ни реками, ни морями в обход Европы. Поэтому моё предложение строить верфь на Ладоге оказалось правильным.
Разумеется, шведы всё это строительство прекрасно видели и усилили свою Ладожскую флотилию, а также укрепили и Нотебург – сильную крепость, держащую под жерлами пушек вход с Ладоги в Неву. Так что предпринятый Петром в ином варианте бытия сухопутный обход теперь выглядел не нелепицей, а искусным манёвром, исключающим из игры сильные стороны неприятеля.
Однако нонеча не то, что давеча. Россия располагает немалым океанским флотом, состоящим из торговых судов, согласно обычаям эпохи несущих по паре вполне пристойных орудий. До той же Нарвы вполне можно добраться морем в обход Скандинавии. Мы с Петром Алексеевичем с большим напряжением играли в войну на картах, перебирая самые разные варианты и пытаясь оценить реакцию неприятеля на наши действия. Армия-то к началу тысяча семисотого года наконец собрана, вооружена и обучена, снабжена провиантом и огненным припасом. Даже осадные орудия имеются. Осталось с умом этим распорядиться.
Конечно, любые планы, столкнувшись с реальностью, нуждаются в серьёзных исправлениях, но тут уж ничего не поделаешь.

* * *

Тысяча семисотый год начался с первого января – в действие вступил григорианский календарь. Подчёркиваю, не юлианский, который по старому стилю и по которому святые отцы высчитывают Пасху, отчего стало в России «как у всех», пусть и как у католиков с протестантами. В этот раз государь не позволил богословским соображениям внести путаницу в исчисление дат.
Нынче он хоть и не рубит боярам бороды и не правит всепьянейшим собором, но на расправу крут и быстр. Он только для того, чтобы обвенчаться со своей Лизаветой, объявил наследником престола Фёдора I, а за ним ещё троих в очередь выстроил. Так и идут мальчишки по номерам, потому что все – Фёдоры Петровичи Романовы, признанные государем сыновья, получающие равное образование на казарменном положении в Котласе.
Дети в эту эпоху взрослеют рано, отчего нынешнюю навигацию начали в чинах лейтенантов, помощников командиров двухбашенных деревянных броненосцев на Ладоге – винтовых корабликов, снабжённых косым парусом на единственной мачте. На таких Кэти гоняла турок от Азова. Но эти чуть глубже сидят в воде, потому что волнение на Ладожском озере серьёзное. Да и пятый Фёдор в таком же положении, и Чарльз Ричардович Жданов, считающийся по фамилии отчима. Ему не стыдно быть сыном адмирала и капитан-командора.
Боевые действия в акватории Ладожского озера развернулись, едва сошёл лёд. Правильные русские линкоры, построенные заморскими мастерами из правильного дуба, сходились с аналогичными кораблями шведов и избивали друг друга из пушек в полном согласии с правильной линейной тактикой. Малые же броненосцы стайкой наваливались на корабли поменьше, загоняя те под прикрытие артиллерии крепости Нотебург. Или сами удирали, унося повреждения. Фатальных потерь не несла ни одна из сторон: наши, едва становилось жарко, уносили ноги, пользуясь моторами, шведы же подтягивали подкрепления.
В это же время донские казаки «шалили», прочёсывая местность в Ингерманландии – будущей Ленинградской области. Под их охранением шла и прокладка дорог общим направлением на Нарву. Одновременно саксонцы осадили Ригу. Шведы в это время высадились под Копенгагеном и вынудили Данию выйти из войны. Потом они же «переехали» под Ригу, где разгромили саксонцев и поляков, сняв осаду.
Как раз в это время нагруженные войсками корабли, вышедшие в конце мая из Архангельска, обогнули Скандинавию, подошли к Стокгольму и высадили там большой десант – практически все лучшие полки. Понятно, что пассажиры это путешествие провели в тесноте, но оно было относительно кратким: почти всю дорогу парусам помогали моторами.
Нет, сразу брать столицу вражеского государства мы в момент отплытия из Архангельска не намеревались и направлялись к Риге, чтобы соединиться с саксонцами и поляками, создать численный перевес и расколошматить Карла, когда он примчится выручать рижан. Но не поспели, о чём узнали от шкипера встреченного в море галиота: Балтика всё-таки далеко не пустынна, несмотря на ведущуюся сейчас войну. Получилось, что мы опоздали со своими осадными орудиями. А тут мне вспомнилось, что в той прошлой Северной войне будто бы наша армия приходила к Стокгольму по льду Ботнического залива, вот Софи и предложила Петру Алексеевичу сразу повернуть налево.
Берега Балтийского моря во многих местах прикрыты большими скоплениями островов, образующих извилистые лабиринты – шхеры, где без лоцмана крупному кораблю легко напороться на камни. Около Стокгольма присутствует именно эта картина – лабиринт из островов всех форм и размеров. Поэтому к столице Швеции пошла армада шлюпок с десантом. Нам некогда было канителиться, теряя фактор внезапности.
Внезапность получилась отменная: нас не ждали. Вернее, гонцы с береговых постов наблюдения как раз докладывали о появлении в поле зрения большого флота, а следующие – о высадке десанта со шлюпок. И как раз в этот момент полки тут как тут. Посыльных, направленных для поднятия гарнизона по тревоге, перехватили ещё в пути, потому что сколь-нибудь серьёзных препятствий не встретили и нигде не замешкались. Где-то стреляли, кто-то бежал, звон клинков тоже прозвучал пару-тройку раз, но организованного сопротивления оказано не было.
Оно и понятно: король с армией на войне, подкрепления в Нотебург и к Нарве высланы, а население Швеции против российского раз в десять меньше – шибко большое войско ей собрать непросто. Эта нация побеждала не числом, а умением. Так все самые умелые теперь далече. Вот как мы их запутали своими отвлекающими манёврами! Но и сами озадачились: короля нет, следовательно, капитуляцию подписывать некому. Потому что монархия здесь и сейчас абсолютная.
Есть какой-то риксдаг, но он реальной власти не имеет, может только ходатайствовать перед королём, лелея надежду быть услышанным. Это как бы представительный орган. Или представительский – то есть состоит из представителей разных земель. А ещё имеется риксрод – совет при короле. Но короля нынче в Стокгольме нет, поэтому советов он у своих советников не спросит. Да и право у этого совещательного органа одно – советовать. Городская же власть попросила не грабить население и не жечь жильё, а мирно встать на квартиры и кормиться за счёт города. А что они ещё могли предложить? Тут даже стен городских не видно. Есть старинная крепость – очень красивая и даже каменная, но несерьёзная какая-то. Я бы сказал, лубочная.
Вскоре шлюпки доставили вторую волну десанта. К этому моменту риксдаг с риксродом собрались в одну кучу и постановили отправить сообщение Карлу XII. Это они правильно сообразили, потому что Пётр Алексеевич напряжённо размышлял над тем, что ему потребовать: вот не готов он был к столь быстрому взятию неприятельской столицы. А на совет пригласил свою походно-полевую законную царицу с подружкой ея Софьей Джонатановной.
Лиза посмотрела на нас с Софи лукавым глазом и сама ничего говорить не стала, потому что она – ночная кукушка, её час наступит после захода солнца. А сейчас ей важно, чтобы обед вовремя подали, да кушанья должны быть любимы её Петрушей. То есть мы устроились за столом и более никого не позвали. Даже стольников отправили прочь: сами справимся с обслуживанием, потому что в походе, то есть находимся в спартанской обстановке и не должны роскошествовать.
– Проси мало, Пётр Алексеевич, – молвил я Сонькиными устами. – Ингерманландию с восточной Карелией и Неву с берегами Финского залива от Невского устья до Нарвы. А ещё мира крепкого и сердечной дружбы со взаимной беспошлинной и беспрепятственной торговлей. И кондиции сии лучше поскорее отправить, чтобы Карл не отвлекался на хлопоты о столице своего королевства, а получил подкрепления из Нотебурга и иных крепостей, которым мы больше не угрожаем, потому что они стали нашими. Лучше, чтобы он поляками занимался.
– Подлая ты, англичанка. Но я на Августа за действия людишек его во время Карловицких переговоров обижен крепко. Опять же, если замиримся со шведами, то выходим из этой войны. – Пётр отложил вилку. – А Карла мы тоже переторгуем? – спросил он, вспоминая аргументацию, применявшуюся при обсуждении джунгарского вопроса.
– Доброй стали нам много надобно, – кивнул я головой своей хозяйки. – И ещё потребен незамерзающий порт на Балтике – Кёнигсберг. Рига бы тоже сгодилась, но Карл за неё удавится, а он силён и при армии, а ещё молод, решителен и амбициозен. Как бы так договориться, чтобы отдать ему под руку Польшу с Вислой? Пусть он развлекается перекраиванием европейских границ. А самим проглотить Восточную Пруссию. Там хорошо – тепло и сыро. Гавань удобная для зимовки флота. Да, придётся прокладывать дорогу посуху, так это для тебя не диковинка. К той же Ладоге через озёра Онежское и Белое водный путь благоустраивать понадобится, а то там на реках много сложных участков.
Петру тоже нравится двигать границы на картах:
– Если в Вислу войдёт шведский флот, – забормотал он, – то Бранденбург окажется отсечён. Гогенцоллерны утрутся, и Фридрих останется без Пруссии. А мы её десантом с моря возьмём.
– Только чтобы университет в горячке боя не снесли, – спохватилась Софи.
– Потом Вильно возьмём и уйдём на Смоленск, – продолжил мечтать государь. – Или от Вильно принять на юг? А Карл тем временем, действительно, пускай поляков нагибает.
– С ним ещё договориться надо. А то с него станется собственную столицу штурмовать, – остудила государя Софи.
– Тебя бы с посольством на Ригу послать, – вернулся в реальность Пётр. – Но невместно: ты баба.
– Толстой Пётр Андреевич с нами нынче, – неожиданно молвила до сей поры молчавшая Лиза. – Полно уже ему на поле брани служить. Пусть потрудится на посольском поприще.
Государь прояснившимся взглядом посмотрел на супругу – ум её он тоже ценил. Особенно за то, что выказывала его она редко.
– Пожалуй, – ухмыльнулся он в свои кошачьи усики. – Этот сообразит, где настоять, а где уступить. Главное, чтобы Неву выторговал. А то мы ведь можем и сами взять.
Опрятно промокнув рот салфеткой, царь встал из-за стола и направился к трудам своим. А я был несколько озадачен: сам не ожидал столь великой успешности этого похода. В принципе, подгребать всю Прибалтику не хотелось: памятны были центробежные настроения среди её населения три века спустя. Невольно опасался, что и в новой реальности повторится нечто подобное. С другой стороны, не хотелось допускать образования Пруссии на столь малой дистанции от российских пределов – пусть Германия объединяется подальше от нас. Да и Польша с её шляхетством и могущественными землевладельцами-магнатами тоже как-то не привлекала, не вызывала желания обладать столь беспокойной территорией.
Это у монархов заведено хватать всё подряд и обкладывать данью, но я-то знаю, сколько головной боли доставили некоторые территориальные приобретения. Пока же нам необходим водный путь с Волги на Балтику и незамерзающий порт на этой самой Балтике. В одном пункте эта задача не решается: такая уж здесь география. Но со временем, подтянув к Кёнигсбергу настоящую, а не игрушечную железную дорогу, мы получим удобный путь на Запад. А столицу я предложу устроить в Сверловске. Помню, сколь напряжённый транспортный узел там образовался.
Что же до Питера с его болотами и наводнениями… Нынешний Пётр более уравновешен, чем давешний. Знаю, что одно время он болел мыслью устроить брусовку от Вологды до самого Мурмана, но, получив отчёт о местах, через которые её предстоит тянуть, уселся за расчёты и пришёл к правильному выводу. То есть зимний путь по снегу себя оправдывает, а капитальное строительство полутора тысяч вёрст дороги, которая почти всю свою пропускную способность затратит на собственное поддержание – бред сивой кобылы. От кого я про это знаю? От одной очень высокопоставленной дамы, помогавшей супругу с расчётами.
Странное чувство нереальности происходящего вызвало взятие Стокгольма. Местная знать уже сговаривается насчёт бала для дорогих гостей – милых и обходительных русских дикарей. При этом неизвестно, посчитает ли Карл войну проигранной в связи с потерей столицы: он об этой потере пока не знает.
Пётр Алексеевич не созвал совет, чтобы поделиться заботами с ближниками, и не устроил пирушки по случаю одержанной виктории, а уединился с Толстым. Он тоже не считает войну выигранной. Как-то всё неопределённо и зыбко. В городе то и дело происходят стычки с мордобоем, но без применения оружия, улицы патрулируются, во все стороны высланы дозоры, а на дорогах выставлены заставы. Введён комендантский час, который весьма дурно исполняется в связи с краткостью летних ночей. А в кабаках бражничают наши. Шведские солдаты встречаются без ружей, но иные при саблях или шпагах. Мародёрства не отмечается. У причала стоит «Медуза», ожидая посадки на неё шведских вестников и нашей дипломатической миссии.
В Стокгольме всё спокойно.

Глава 44. Стокгольм

Оккупация столицы сильного государства не такое уж простое дело. Нам с Софи пришлось разослать корабли в крейсирование по Балтике как вдоль обоих побережий, так и в места, где пролегали наиболее популярные маршруты: разведка – наше всё. Подходы к гавани были срочно пересняты и положены на наши карты, а на фарватерах промерены глубины.
Основной путь, ведущий из моря к гавани, весьма замысловат и извилист. Его легко контролировать артиллерией, поставленной на каменистых островах. А в каждом полку имеется по четыре четырёхфунтовки – 85-миллиметровки. Поставленные на двухколёсные лафеты, снабжённые передками – колёсными же ящиками для боеприпасов – они составляют основу современной полевой артиллерии русской армии. Вообще-то, в эту эпоху ничего подобного нет ни у кого: пушки всех европейских стран стреляют со станков, плохо приспособленных к перемещениям, отчего маневрировать артиллерией в бою непросто.
В качестве осадных орудий у нас используются девяностошестифунтовые гаубицы – калибр двести сорок четыре миллиметра. Вот их по полю боя уже запросто не потаскаешь. Они работают со стационарных позиций, которые требуется строить и оборудовать, сооружая на них устройства для поворота ствола и дорожку для отката – поворотную дорожку. Громоздкая, в общем, система. Зато её сорокакилограммовые ядра способны проламывать каменные стены. Вот эти орудия мы и расположили на островах и пристреляли по фарватерам.
Армейским тоже не дали прохлаждаться: отрядами батальонного состава прочесали местность во всех направлениях, выставив караулы, расположив секреты и выслав дозоры. Пока не вернулись посланники к Карлу, отправленные риксдагом вместе с нашими делегатами, мы деятельно собирались дать отпор на случаи нападения – как с моря, так и с суши. Была, конечно, надежда на успех переговоров, порученных Толстому, но готовиться следовало к худшему.
Вскоре выяснилось, что основное ядро шведского войска во главе с королём пока остаётся в Риге, где также сосредоточились и силы неприятельского флота. И это ядро имеет численность порядка пятнадцати тысяч штыков, в то время как наш отряд насчитывает восемь тысяч. Так что обстановка для нас далеко не безоблачная. Высадись мы на нашей стороне моря, могли бы получить подкрепления по суше. Но сейчас мы от своих отрезаны и имеем вокруг недружественные берега. Чем дальше, тем сильнее достигнутый успех кажется аферой.
Стокгольм притих и затаился, а по окрестностям отмечались перемещения малых шведских отрядов, пытающихся препятствовать русским дозорам и заставам. Кажется, это были не самые сильные формирования, потому что наши их отгоняли или рассеивали:
неприятель не успел в достаточной степени организоваться. Партизанская война просто не имела времени, чтобы как следует набрать обороты. В те же сроки в самой столице городскими властями был дан бал и проходили званые вечера. Население Стокгольма демонстрировало лояльность оккупантам, то есть нам. Как всегда, кто во что горазд!
Реквизировав некоторое количество лошадей, русская армия поставила на конную тягу полевую артиллерию и сформировала несколько эскадронов кавалерии. Сами мы тягловых или верховых лошадей с собой не привезли: как-то неудобно тащить копытных морем вокруг Скандинавии. И без них на кораблях было тесно.
Где-то недели через две Карл высадился южнее Стокгольма и двинулся к своей столице. Примерно километрах в тридцати к юго-востоку от неё состоялось первое столкновение сухопутных войск, завершившееся вничью, но сильно остудившее горячность шведского короля. Его войска встретились с нашими на пересечённой, покрытой зеленью местности и понесли серьёзные потери от ружейного огня – сермяжники, отступая и маскируясь, выкосили прицельными выстрелами своих магазинных ружей-пистолетов несколько отрядов, не понеся при этом почти никаких потерь. Разумеется, энергичный и инициативный Карл посылал значительные силы для фланговых охватов и обхода русских позиций с тыла, но именно им и противодействовала основная масса лучших наших полков, то устраивая засады, то отступая, то стоя насмерть.
Мы с Софи знаем об этом из рассказов других людей, потому что адмирал-мэм во всём этом не участвовала. Она вывела торговую флотилию в море, пройдя к югу, обогнула выступающий далеко на юг выступ берега, именуемый Торё, и, поворотив к северу, прошла более двадцати миль относительно узким проливом – фиордом. Этот залив не очень похож на классические норвежские фьорды, потому что берега его не изобилуют кручами, да и глубины не повсюду велики, но для крупных кораблей эти воды проходимы при наличии на борту лоцмана.
Здесь на относительно узком пространстве скопились основные силы вражеского флота, высадившего солдат и ожидавшего дальнейших распоряжений. Огонь мы открыли примерно с полутора миль – это меньше трёх километров, но больше двух с половиной. Русские артиллеристы попадали с несколько большего расстояния, чем шведские, отчего сражение сильных линкоров со слабыми в военном отношении торгашами превратилось в методичное избиение линкоров и иных, менее крупных, шведских кораблей, которые не могли достаточно высоко задрать стволы орудий из-за того, что те упирались в верхнюю кромку бортовой прорези – порта.
Вот так небольшое техническое преимущество сделало неприятеля беспомощным. А большое преимущество – наличие бомбических и зажигательных снарядов – превратило неприятеля в безнаказанно избиваемого. Мы вышли из перестрелки, когда шведы затащили пушки на высотку, нависающую над акваторией с запада. К этому времени за нашей кормой наблюдалось с десяток сильных пожаров: перепало шведам знатно. Нам тоже досталось: «Фиону» пришлось уводить на буксире, а на «Цирцее» и «Церере» заводили пластыри.
После единственного сражения, продлившегося один день и на суше, и на море, Карл XII предложил приступить к переговорам. Понесённые потери его сильно впечатлили.

* * *

В переговорах ни Софи, ни царица Елизавета участия не принимали, они общались с королевишной Ульрикой Элеонорой – ненаследной принцессой Швеции. Девочке нынче двенадцать лет, так что годами она вполне пригодна в качестве партии любому из царевичей Фёдоров. Ненаследная она потому, что у неё есть старшая сестрица Гедвига. Нынче эта сестрица замужем за каким-то герцогом с материка, но сама находится именно тут: приезжала рожать в родительский дом, да так и дождалась захвата Стокгольма русскими.
Обе принцессы носатенькие, но лицами приятные, несмотря на столь выдающуюся деталь лица. Старшенькая милее, но и младшенькая вполне симпатичная. К тому же она совсем ребёнок. Лиза сразу призналась, что присматривает партию для своего старшенького – Фёдора V. Чтобы и рода была, не уступающего знатностью сыну государя, и чтобы никакой трон на голову не рухнул.
Жалко только, что самого Фёдора здесь нет, он воюет против шведов на Ладоге – новости о перемирии до тех мест неизвестно ещё когда дойдут! Так что познакомить детей удастся нескоро. Опять же, Лизавета полагает, что для вступления в брачные отношения необходима взаимная приязнь. Хотя до брака пока далеко: ненаследный царевич и ненаследная принцесса чересчур молоды. Но помолвка в этом возрасте была бы вполне уместна.
Кстати, обе сестры короля Швеции совершенно не ограничены в перемещениях. Их охраняют только в смысле сбережения от угроз, а не держат в заточении. В яму посажены исключительно люди, пленённые во время стычек с нами – оккупантами. Эти времена не чересчур строги с высокопоставленными особами, особенно с женщинами. Некие рыцарские замашки позволяют себе и мужчины. Могут держать пленника без охраны, полагаясь на одно только его благородное слово. Бардак, если на мой вкус, но изменить людей трудно. Пусть уж живут, какими родились.
А процесс переговоров то и дело спотыкается. Неву, Финский залив до Нарвы и реку Нарву вместе с восточными берегами Чудского и Псковского озёр, а также Выборг шведы нам уступают. Сама крепость Нарва остаётся за ними, а Ивангород, расположенный на русской стороне реки, достаётся России. Дальше вглубь суши граница между Россией и Швецией проходит по озёрам – Чудскому и Псковскому, потом ныряет в реку Великую, впадающую в Псковское озеро с юга.
Южнее вопрос о территориях на данных переговорах не рассматривается: начинаются земли Великого княжества Литовского, входящего нынче в Речь Посполитую, которая есть союз Польши и Литвы. На польском троне сидит саксонец, а Саксония входит в состав Священной Римской империи германского народа. И в этот же момент глава Бранденбурга метит возглавить союз своего Бранденбурга с Пруссией, которой, как независимым герцогством, правит собственный герцог из Гогенцоллернов. Таким образом, прямо сейчас Восточная Пруссия как бы ничья, в то время как управлять ею, собирая налоги с обжитых земель с мягким климатом, хотели бы и Саксония, и Бранденбург, и Польша, и Литва, и Швеция.
Как говорится, побеждает сильнейший. Считается, что сильнейший сейчас Карл XII, с которым мы и ведём переговоры. И ещё славится Евгений Савойский, он нынче служит Австрии, которая буквально на наших глазах превратилась в Австро-Венгрию.
Нынешнее время – время передела границ и зон влияния в Европе. А у Карла большущий зуб на Польшу, так как совсем недавно король польский был володетелем Швеции, потому что сначала поляки выбрали его к себе в короли, а потом он ещё и шведский престол унаследовал. Тёмная, в общем, история. А на Россию Карл не чересчур сердит, потому что её войска не разорили его столицу и ничем не обидели его сестёр, оказавшихся на оккупированной территории.
Живут девчата там, где родились – в Стокгольмском замке, в котором от замка осталась только высокая круглого сечения каменная башня с конической крышей, на которой установлены три видные издалека короны. Тре крунор, если кто помнит, как Озеров любил поминать шведскую хоккейную команду. Вот, оказывается, откуда ноги растут! Сам этот «замок» нынче просто дворец с большими окнами, а не оборонительное сооружение.
Вернусь, однако, к вопросу о силовых раскладах в бассейне Балтийского моря. Никто пока не догадался, что на самом деле самая сильная армия нынче – русская. Никто, кроме Карла, подсчитавшего потери от огня нашей пехоты и оплакавшего сгоревшие и потонувшие корабли. Боевые корабли, погибшие в результате стычки с отрядом торгашей.
Загвоздка во внешне не слишком очевидном техническом превосходстве. В каждом полку кроме полусотни – роты призовых стрелков-сермяжников, способных выполнить за минуту десяток прицельных выстрелов, уверенно поражающих цель на дистанции сто пятьдесят метров, – имеется и егерская команда, вооружённая пятилинейными нарезными мушкетами-штуцерами, из которых начинает поражать ряды атакующего неприятеля задолго до того, как дистанция между сходящимися шеренгами сокращается до пятидесяти метров, с которых и производится залп, предшествующий штыковой атаке. Таким образом, ещё до начала решающей фазы сражения противная сторона остаётся без командиров, что сказывается как на организованности, так и на моральном духе.
Мне не удалось повлиять на тактику сражений этой войны, то есть убедить кого-либо, кроме сермяжников, что стрелять нужно из положения лёжа, лучше – окопавшись. Впрочем, лесных охотников особенно уговаривать и не пришлось, они и без меня об этом знали. Зато регулярные войска по-прежнему сходятся лицом к лицу шеренгами, производят залп и завершают схватку штыковой. Людей вообще трудно переделать. А тут ещё и рыцарские замашки…
Но небольшое пока техническое преимущество обязательно приведёт к переосмыслению приёмов применения нового оружия. Это пока не пулемёты, но уже сделан немалый шаг, приближающий к необходимой поражающей способности, ведь в магазинном оружии решены проблемы посыла патрона в ствол и извлечения стреляной гильзы.

* * *

О том, что Пётр с Карлом много времени провели над картой, пытаясь поделить между собой окружающий мир, рассказала Софье её подруга – ночная кукушка государя. Король Швеции со всей силой юношеской непосредственности желал получить всё побережье вместе с Пруссией. До него никак не доходило, что России требуется незамерзающий порт на Балтике. Однако юный король-воин помнил «обиды», причинённые бранденбуржцами совместно с пруссаками в одной из недавних войн, и алкал мести. Только ещё более серьёзная «обида» – на Польшу – удерживала его от покорения Пруссии. Или он опасался, что за неё вступится Бранденбург?
Такие «обиды» часто становятся поводами для объявления войн. Даже Пётр, объявляя войну Швеции, тоже вёл речь о каких-то «обидах», не предъявляя территориальных претензий. Подобного рода лицемерие призвано маскировать настоящие притязания монархов, преследующих меркантильные цели.
Путано всё для меня в нынешних политических раскладах. Выяснилось, что более полувека назад, во времена Тридцатилетней войны, шведы захватывали рыбацкую деревушку Пиллау, что расположена неподалёку от Кёнигсберга, и даже построили там неплохую каменную крепость, но потом продали её пруссакам – и деревушку, и крепость. А я бывал в этом Пиллау, уже когда он назывался Балтийском, и чётко помню канал, прорытый через косу, отделяющую море от залива, в котором расположен и собственно Калининград – так переименовали Кёнигсберг после Отечественной, когда выселили оттуда немцев.
Но сейчас немцев выселять незачем, а вот край этот пора аннексировать в свою пользу. Немцы – народ рукастый. К тому же без вируса в голове о превосходстве над остальными недочеловеками они вполне вменяемы.
Я чего вожу разговор вокруг да около? Да того, что в двадцатом веке слыхивал байку, будто фашисты настолько ценили этот Пиллау, что прокопали до него метро от самого Берлина. Потому и расспрашивал бояр посольских из свиты государя про тамошние обстоятельства. А они довольно примечательны. В Кёнигсберг свозят очень много хлеба для переправки его на европейские рынки. Откуда? Из Польши, Литвы и ближних прибалтийских земель, которые довольно плодородны и находятся в благоприятной климатической зоне. Привозят и посуху, и по реке Прегель, которая одним из притоков выходит из той же Польши. А устье этой реки и есть коллектор ценнейшего продукта питания и одновременно порт Кёнигсберг, поделённый нынче на три города-порта – два морских и один речной.
А вот здесь появляется любопытное географическое обстоятельство – Куршская и Вислинская косы. Полоска суши, идущая параллельно материковому берегу на расстоянии от семи до семнадцати километров и образующая заливы. Севернее Пиллау – Куршский до самого Мемеля, а южнее – Вислинский, не дотягивающийся до устья Вислы на десяток-другой морских миль.
Сама же деревня Пиллау находится на этой косе вблизи сухой перемычки, соединяющей косу с материком. Полагаю, когда-то давно река Прегель в этом месте пробила в косе выход из Вислинского залива в море, но сейчас тут находится канал, который кёнигсбергцы многие века углубляли и расширяли, прочищая судам путь от реки в Балтику. Бывшая шведская крепостица Пиллау расположена на берегу этого канала и, имей пушки, могла бы напрочь перекрыть судоходство.
Надеюсь, теперь понятна моя заинтересованность в захвате этих мест прямо сейчас, пока вести о военных успехах пруссаков не стали объективной реальностью, данной нам в ощущениях. То есть армия у Пруссии имеется, но не выдающаяся и не снабжённая гениальным полководцем. К тому же собираемая на военный период, а не постоянно готовая к немедленным действиям. Это обусловлено тем, что нынче в Европе войны принято объявлять, а не нападать внезапно, как это практикуется на просторах Великой Степи, с которой Русь имеет давние и тесные связи. Но здесь – не там. Мы вынуждены официально выставить предъяву, тем самым дав пруссакам время собраться с силами для отпора нам, уже отмобилизованным и готовым к немедленному нападению.
Хорошо Карлу, и без того находящемуся в состоянии войны с Польшей, на которую он и намерен навалиться. Он может приступить к исполнению своих захватнических планов немедленно: уже грузит войска на корабли. Мы тоже грузимся для занятия крепости Ивангород, пока посольские проведут необходимые официальные процедуры с пруссаками.
Точных планов Петра я не знаю, но нам с Софи предписано держать флот в исправности и готовности. А Стокгольм мы покидаем, дабы не продолжать оккупацию, тем самым подтверждая исполнение договора, заключённого со Швецией.

Глава 45. Пруссия

Про то, что для перекрытия пути из моря в Неву идеально подходит сильная артиллерийская позиция на острове Котлин и ближних к нему небольших островках, я знал давно. Грунты здесь каменистые, местами вообще скальные, так что с топкостью брегов Невы столкнуться не придётся. Ну, так мне почему-то казалось. Что-то когда-то слышал или читал. Поэтому бригаду топографов и гидрологов Софи отправила туда немедля.
Шведы тоже послали вестника в Неву по своим крепостям и на Ладожскую флотилию. Гарнизонное воинство возвращалось частично в столицу – это я про старшее поколение. Карл сообразил, что Стокгольм нуждается в более серьёзной защите, чем имела место до нашего набега. Часть же солдат – тех, что ещё не стали ветеранами – отправляли на польский театр военных действий.
По Неве туда-сюда сновали корабли обеих недавно воевавших между собой держав. Шведов мы не торопили: нам пока не хотелось заполнять освобождаемые ими крепости, потому что, хотя сил было накоплено не только для занятия Нотебурга, для них теперь наметились иные цели. Да нам ещё следовало собрать казаков, продолжающих «шалить» по Ингерманландии. Боевые части стягивались к Ивангороду для похода на Пруссию.
Пока стратеги составляли планы, а дипломаты вели беседы с пруссаками, Софи с удовольствием обняла прибывшего с Ладоги рекой и Маркизовой лужей сынулю. Чарлик весь в маменьку – долговязый. Но всё равно пацан, у него даже голос ещё не ломается. Уверенно водит деревянный бронекатер, на котором работает старшим помощником командира, побывал не в одной сшибке и неплохо себя зарекомендовал. Сейчас его начальника перевели на другой корабль, отчего сынок исполняет обязанности командира и ожидает прибытия нового руководителя. Но сам бронекатер от этого не перестал нести службу. Да и вообще с командным составом у военных моряков и речников нынче напряжёнка. Как ни спешили Софи и Мэри с ковкой кадров, но построить посудину всяко быстрее, чем выучить капитана.
Так Чарльз Ричардович вполне в авторитете. Притащил на буксире барку со шведами из Нотебурга и высадил их в Нарве – на другом берегу реки. Ну и явился пред оченьки адмирала-мэм. И ещё привёз он очень своевременный груз – триста нарезных магазинных мушкетов пятилинейного калибра, сделанных на тульской оружейной мануфактуре Демидова. Патроны для них в гильзах от переломок, но порох бездымный. Это уже очень серьёзное дальнобойное оружие.
И кому их выдать? Тут и сомневаться не в чем. Самый понятливый из нынешних полковников – тот самый Михаил Матюшкин, что был комнатным стольником у младшего царя Петра. Он, как и многие ближники государя, ездил в Европу учиться мореходным премудростям, но служить стал по пехотной части. Полк ему доверили вовсе не гвардейский, где старше майорской должности парню ничего не светило, а самый обычный, Калужский. Но нового строя – наёмнический, стало быть. Это я для того проясняю, чтобы понимать, о чём речь, потому что основу войск, как и раньше, составляют стрельцы – привилегированное сословие, – но не казаки.
Мы с Михаилом Афанасьевичем не раз обсуждали тактику моих сермяжников, которые на рукопашное взаимодействие с противником совершенно не заточены, и на залповую стрельбу тоже. Они стрелки-одиночки, приученные к совместным действиям с коллегами, скрытным действиям с крепкими навыками драпа в напряжённых ситуациях, к стрельбе из положения «на пузе» и окапыванию, когда есть хоть немного времени до открытия огня. Хотя основное их назначение – разведка. Они грамотны, умеют пользоваться флажковым семафором и перемаргиваться морзянкой, фонарём Ратьера или солнечными зайчиками. Слишком ценные парни, чтобы бросать их в рубку или штыковую.
У Матюшкина народ попроще, но бойцы, грамоту разумеющие, встречаются. Тем не менее он со своими призовыми стрелками, вооружёнными штуцерами, отрабатывал приёмы заряжания лёжа. А это уже признак вменяемости. Да и ротного своих сермяжников о многом расспрашивал. Этот ротный – сверхсрочник, отслуживший по уговору, получивший в уплату переломку и отнёсший её родне. А сам вернулся записываться на ещё один срок в ряды «армяков», как их иногда насмешливо называют. Конечно, его приняли и сразу поставили наставником над новобранцами.
Он не один такой, подобные парни сейчас служат на командных постах или по снабжению – ротными старшинами. А те, кто подвозит еду и патроны на полковом уровне, называются прапорщиками. Именно сверхсрочники командуют взводами или ротами, батальонами или полками, которых теперь четыре. Серое воинство само куёт себе кадры. Матюшкин этих бойцов ценит и не стесняется перенимать у них разные полезности: он своими глазами видел, как «трусливо», но организованно отступая, они одной ротой выкосили батальон шведов, у которых батальон эквивалентен нашему полку.
Этот самый Михаил Афанасьевич происходит из людей родовитых и не чересчур бедных, отчего не раз позволял себе на собственные средства покупать порох и свинец для учебных стрельб. Так что солдаты у него далеко не мазилы. И вот теперь волей адмирала-мэм эта группа лиц военной национальности получила вооружение уровня примерно третьей четверти девятнадцатого века. Если кто-то опасается насчёт инструкторов для них, так полусотня тех же сермяжников в этом полку имеется. А они вооружены таким же конструктивно, но менее мощным огнестрелом. Словом, прогресс в технологиях лишения жизни братьев по разуму приготовился сделать очередной шаг.

* * *

Государь мало интересовался проблемами пополнения и содержания войск. Есть у него для этого люди: Меншиков, Шеин, Головин, Головкин, Куракин, Шафиров, Шереметев, Лефорт… Да много он наковал себе кадров за годы упражнений в потешном войске и позднее, в походах по Дону и в поездках за границу и по собственным землям. Нынче он сконцентрировался на прусской проблеме, которая ещё не вышла за рамки дел посольских.
Флот наш между тем пополнился крупными артиллерийскими кораблями, пришедшими с Ладоги, и целой флотилией стреляющей мелочи, способной тем не менее совершить переход по Балтике – бронекатера строились в расчёте на волнение. Собрались и казаки-донцы, организованные в сотни. Подошли полки стрелецкие, и стало нас под Ивангородом много.
А тут примчался гонец с грамоткой, прочитав которую Пётр Алексеевич спешно взошёл на палубу Чарлиного бронекатера и в сопровождении дюжины однотипных бронекатеров отправился всей этой мелкотравчатой эскадрой прямиком в Кёнигсберг. А тут и нам доставили приказ о том, в каком порядке должно следовать за ним остальное войско. Как на мой взгляд, рейса за три всех перевезём.
Передовой отряд транспортов достиг Кёнигсберга одновременно с государем: бронекатера не слишком быстроходны. Спокойно миновав цитадель Пиллау, мы вошли в порт и мирно ошвартовались, приступив к выгрузке войск абсолютно беспрепятственно. Полк за полком расходились назначенными им маршрутами, а местные жители даже не думали разбегаться или препятствовать. Не имея новых распоряжений, флот вернулся в Ивангород за второй волной, встретив наши линкоры, фрегаты и корветы уже в Вислинском заливе: они несколько отстали. «Богини» по нынешним временам – отличные ходоки.
За три коротких рейса в Кёнигсберг доставили более тридцати тысяч пехоты, и ещё около двенадцати тысяч казаков подошли по суше через земли нашего друга Карла XII. Какие-то боевые действия велись в глубине Пруссии, но о великих битвах слухов не было. Поговаривали, что для коронации курфюрста Бранденбурга Фридриха III в короля Пруссии Фридриха I, надо собрать шесть миллионов талеров. Столь значительная сумма ввела местных бюргеров в великое уныние и напрягла тутошних баронов, озадачила магистраты и сделала обстановку унылой и сумрачной.
Прознав про это, наш посланник (а это был Толстой), предложил не собирать столь великих средств, а тихо и мирно продать города, крепости и земли государю Петру Алексеевичу, который непременно защитит обираемых пруссаков от злых бранденбуржцев. Принципиальное согласие было достигнуто быстро, но уточнялись детали относительно цен и размеров налогов, которые станут собирать русские.
Немцы легко сообразили, что вместо того, чтобы стать беднее, им предложили стать богаче. От бурной приветственной встречи русских освободителей горожане воздержались, зато показывали дорогу к поместьям или замкам тех своих соотечественников, которые с таким положением дел не согласились. Большой войны не получилось: оккупантов встретили как освободителей. Оно и понятно, самый чувствительный орган торговца – его кошелёк. А народец здесь проживает меркантильный.
Откуда взялись деньги? Вообще-то, Россия нынче очень богата. Производство и торговля настолько оживились благодаря налаженному транспорту, что даже простой двадцатины оказалось довольно для накопления приличных сумм. Но запад об этом даже не подозревает, поскольку скромный в потребностях и аскетичный в быту государь не производит впечатления состоятельного человека. И владелец огромной страны, не носящий на одежде ни шитья, ни кружев производит впечатление небогатого правителя бедной окраины. Да, он такой.
К тому же средства копились государем для другого дела – устройства связи по рекам и озёрам между Волгой и Ладогой. Путь этот известен с древности, но во избежание перетаскивания кораблей и грузов волоком мимо порогов требует строительства плотин и шлюзов. Софи пока не готова браться за столь масштабный проект за свои средства: она не располагает ресурсами государства, а свои у неё вертятся без продыху вдоль транспортных артерий бескрайней страны.
Карл XII между тем высадился в Польше и принялся там воевать. Напряжение в Европе, вызванное предстоящей войной за испанское наследство, не помешало саксонцам поддержать своего курфюрста Августа, являющегося одновременно и королём Польши. Но шведы, не дожидаясь, пока польские магнаты и прочие маршалки соберутся на битву за собственного короля, поодиночке расколотили всех.
Тем временем к Пруссии подступили войска Бранденбурга, и начался замес уже с нашим участием. Так, к этому моменту не ставшая ещё вполне русской Пруссия тоже собрала своих воинов, которые вступили под знамёна нашего государя. Такая вот нежданная демонстрация получилась.
Когда, постояв друг напротив друга, войска двинулись навстречу неприятелю, Калужский полк залёг на дистанции метров двести до вражеских шеренг и за минуту проредил их настолько, что уцелевшие растерялись и остановились, а парни полковника Матюшкина перенесли огонь частично правее, а частично левее. Пятилинейная пуля может и двоих пробить: она ведь выпущена из нарезного ствола и разогнана бездымным порохом.
Так что ещё два батальона бранденбуржцев бежали, кто остался жив. В прореху быстро ввели казаков, превративших сражение в избиение и преследование, всё-таки военачальники у Петра Алексеевича вполне опытные. Взяли обоз и прочие трофеи, захватили много пленных. Огнестрел, кроме элитного, упаковали в телеги и отправили домой конечным адресом на продажу ойратам, которые джунгары.
Дальше начались вопросы хозяйственного направления и налаживание взаимодействия с уже существующими органами управления. Пётр не велел ничего ломать, только таможню взять под контроль и разобраться с порядком сбора податей. Он и без того получил намного больше, чем рассчитывал, отчего несколько озадачился.

* * *

– Бояре мои спорят: что дальше делать? Одни полагают взять земли Великого княжества Литовского отсель до самого Смоленска. Другие полагают повернуть штыки против Польши, помогая другу нашему сердечному Карлу ослабить хозяев Правобережной Украины, чтобы саму её себе подчинить.
Пётр разлил по маленьким стопкам ром выделки дедушки Кристобаля и кивнул Софочке, приглашая разделить с ним радость вкушения напитка с далёкой Ямайки. Неподалёку прапорщик Романова вела неспешный разговор сразу с пятью мичманами Романовыми Фёдорами Петровичами. И сын, и его братья выросли буквально на её глазах, были обласканы за успехи и драны вицей за шалости. Интересных для всех тем у них имелось в достатке. Под прикрытием этого семейного общения государь буквально на глазах остального царского окружения испросил совета у своей тайной советницы. Действительно тайной, а вовсе не официально так именуемой.
– Не придумала ещё, – чуть смущённо ответила моя реципиентка. – То есть если вопрос хозяйственный, то надо строить систему шлюзов, чтобы с Волги через Белоозеро на Ладогу проходили крупные грузовозы, а не маломерки. Прорубил окно в Европу – сделай из него ворота и мостовую положи. Если речь о том, как закрепиться здесь, в Пруссии, то надо оставить населению те самые условия, при которых через неё раньше проходили грузы. Чтобы порт торговал как ни в чём не бывало. Разве что речных буксиров подбросить пару и столько же морских. Пошлин не увеличивать и податей более прежнего не собирать. Пусть народ привыкнет к новой военной администрации и защищённости. А если намерен ты бросаться ещё куда-то, чтобы новые земли завоевать, то не очень-то это тебе надо, пока приобретённое в своё хозяйство не встроил. Только Калужский полк с магазинными винтовками нужно вернуть на места постоянной дислокации и превратить его в учебную часть, – ничтоже сумняшеся ответила Софи.
– Какая ты, однако, внезапная. То решительно захотела на Стокгольм поворотить, то ни с того ни с сего нацелила меня на Пруссию. И всё получилось не столь уж великими трудами.
Пётр так и не опрокинул стопочку. Поворачивая её в руке, он следил за игрой бликов в насыщенно окрашенной жидкости и размышлял. Иногда вслух.
– Мишкины молодцы действительно страшны для супостата. Но почему бы не оставить их здесь?
– Оружие, что у них, нужно в секрете сохранить. А здесь и глаза чужие кругом, и люди незнакомые. А как выкрадут ружьё?! Сразу-то повторить не смогут, но через время нечто похожее придумают и станут нас огорчать, – отозвалась Софи.
– Пожалуй, – кивнул государь. – Про остальное тоже согласен. Есть мнение, что в Европе вот-вот начнётся большая война. Вот тогда и станет понятно… хоть что-нибудь… понятно, – замялся он, видя скепсис в глазах моей хозяюшки.
– Тебе, государь, что попало не надобно хватать. Ну вот возьмёшь ты, к примеру, Польшу. Шляхтичами этими надутыми не шибко-то поуправляешь, а они могут армию поболее королевской выставить. Да сам всё скоро увидишь, когда Карл об них зубы обломает. Зато когда шведы с поляками друг другу загривки намнут, вот тут и наступит время забирать себе Западную Украину вместе с Правобережной. Причём польских панов оттуда придётся выселить. Лучше сразу в Якутию. А крестьян и люд мастеровой трогать не нужно. От панов беспокойство, а от трудящихся – сплошная польза.

Эпилог

Пётр, конечно, внимательно выслушивал рассуждения своей тайной советницы, но не обязательно им следовал. Информирован он значительно лучше, чем молодуха, занятая речным извозом. Да и советники среди его окружения встречаются весьма многоопытные и рассудительные. Армию свою немалую он оставил в Пруссии, которая не только Восточная: тут до его прихода были ещё и Западная с Южной, но теперь они уже под его рукой, то есть просто Пруссия, без уточнений. Разместил полки на зимних квартирах и, покупая для них продовольствие у местных, принялся дожидаться весны и начала войны за испанское наследие.
Уж не знаю наверняка, чем он конкретно занимался – мы с Софи обследовали реку Прегель с притоками и рукавами да налаживали хождение по ней доставленных из России плоскодонных колёсных буксиров, тянущих барки с товарами и из Литвы, и из Польши. Речной извоз всегда дешевле сухопутного, да и не столь опасен в плане нападения лихих людей, отчего речная империя адмирала Ждановой проникла в систему транспортных связей региона и хорошо в ней укрепилась. Софи вообще всегда с удовольствием ходит водами, как бурными, так и спокойными.
Тем временем Карл XII успешно воевал в Польше, гоняя саксонцев и польские военные формирования разной степени организованности и принадлежности. То крепости брал, то останавливался на отдых в городах или крупных поместьях. Поговаривали, будто он желает посадить на польский трон Станислава Лещинского, для чего хочет сместить с него Августа II. У каждого свои тараканы в голове.
Наш же государь, исполняя данное «сердечному другу Карлу» обещание, даже не думал угрожать ни Курляндии, ни Лифляндии, ни Риге. Он частенько наведывался в Литву, где в это время существовала шляхетская демократия, сходная с польской. Мне думалось, что он размышлял над вопросом, присоединять Великое княжество Литовское к России или не присоединять, потому что много общался со шляхтичами разного уровня достатка и влиятельности. И кажется, принял отрицательное решение.
Зато без труда договорился о пропуске к Днепру матюшкинского полка и казаков. Привёл в порядок цитадель Пиллау, снабдив ту девяностошестифунтовыми гаубицами и вывезя из неё заключённых, которых там содержали под стражей. Куда вывез? В Сибирь, ясное дело. Он сейчас всех осуждённых за любую провинность гонит туда. Позднее, устроив в нужных ему местах гарнизоны и наладив их снабжение, он короткой дорогой, то есть через ту же Литву, вернулся на Москву.
В этой реальности Северная война для Петра I так толком и не началась: её вели Швеция и Польша на польской земле при полном невмешательстве Великого княжества Литовского, которое теоретически должно было заступиться за Августа II, который является великим князем литовским. С другой стороны, мы со шведами в официальном союзе не состоим, просто пропускаем через Пруссию обозы и подкрепления для него. Дикий царь из дикой Тартарии крепко держит своё дикарское слово.
Софочка же распорядилась оборудовать в Пиллау военную гавань, отправила бронекатера Фёдора V и своего сына с дружественным визитом в Стокгольм знакомить Федьку с принцессой Ульрикой, а сама двинулась инспектировать Ивангород и остров Котлин. Стоянка для морских судов в устье Нарвы так себе, но для речных маломерок подходящая. Только вот путь вверх по этой реке ещё до Чудского озера имеет один водопад и один порог.
Зато сведения о втекающей в Псковское озеро реке Великой просто замечательные: очень она длинная, с множеством озёр в верховьях. До Велижа, через который протекает ведущая к Риге Западная Двина не доплыть всего-то сотню вёрст, что вполне можно преодолеть брусовкой, каковые на Руси нынче строить умеют многие. О чём хлопоты? О наличии обходного варианта на непредвиденный случай, а то в мире нынче как-то нестабильно.
На остров Котлин вниз по Неве везут камень – грунты здесь оказались вовсе не каменистыми, а артиллерийские позиции на островах планируется строить капитальные. В бывшей шведской крепости Ниеншанц поселился присланный из Москвы воевода со своими людьми. Здесь, на берегах впадающей в Неву Охты, устраивается пристань для перевалки товаров с речных судов на морские. Мыслей о постройке столицы средь здешних болот государь не выказывал, а вполне удовлетворился занятием давно возведённых ещё шведами зданий.
На Неве почти посерёдке имеется порог, но вполне преодолимый в обоих направлениях. Просто фарватер становится уже. Суда, курсирующие здесь, пригодны для плавания и по морю, и по реке. Работы по устройству пути через Белоозеро и Онежское озеро ведёт за казённый счёт какой-то английский инженер, а моя хозяюшка, не делая лишнего крюка, сухим путём в уютном возке поехала прямиком на Кукуй. Почувствовала в себе новую жизнь и заторопилась в обжитую норку. Натешилась, понимаешь, со своим Васильком, вот и результат.
Вообще-то для женщин в эти времена беременность – естественное состояние. Как-то они на этот счёт даже не переживают. Так что в крепости Выборг, Копорье и Кексгольм Софи даже не заглянула. Узнала, что туда направлены стрелецкие гарнизоны, но знакомиться с достопримечательностями не стала.
На Кукуе, как всегда, сплошные новости в бессчётное количество слоёв. Этим летом во время навигации исследовательские и конструкторские подразделения из Котласа перебрались в Сверловск на квартиры, возведённые Биллом Дальновязовым. Там нынче поставлены два завода, Верх-Исетский и Уралмаш – металлургический с мощным прокатным производством и машиностроительный. У слияния Вычегды и Северной Двины остались рудознатческие лаборатории, штаб-квартира войска сермяжного вместе с учебкой и начальная школа-семилетка с казармами. А наука вместе с проектировщиками и опытное производство отодвинулись внутрь страны, спрятавшись от Европы за Камнем.
В Донецком бассейне начали рубить уголь, который помаленьку стал входить в обиход в качестве топлива. Его пробовали подвергать пиролизу, как и древесину и нефть – режимы здесь другие, как и оборудование, но за каменноугольную смолу ухватились химики, а кокс пошёл в домны. Масштабы пока скромные, однако процесс набирает ход. Тут вот какое дело: среди купечества вошло в моду приглашать розмыслов из Софочкиных людишек. Розмыслы – это вроде инженеров на нынешний манер. А у этих ребят в наличии и комплексные знания, и понимание существа процессов, которые организуют.
Инженер-бабы тоже встречаются, но изредка. Девчат – выпускниц Котласа чаще учителками приглашают, а дальше по-разному поворачивается. Впрочем, образование, полученное в Карачарове или Архангельске, тоже высоко ценится.
Основная масса организованных нашими лодочными дворами и пристанями школ – трёхлетки. Чтение, письмо, счёт, природоведение и немного закона Божьего. В Казани изучают Коран. На Амуре старый шаман при одной из школ прижился, этот про верхний мир рассказывает, про средний и про нижний. Так что совсем без опиума для народа обходиться не получается. Тут главное, чтобы до фанатизма не доходило. На создание же собственного самого верного учения – марксизма – у нас просто не хватает ресурсов. Семилеток организовано только полтора десятка, да и то из них в науку каждый год подаются всего с десяток выпускников. Пара десятков становятся инженерами-проектировщиками, а остальные идут на транспорт и на производство.
Пока в Европе продолжаются войны, государь инспектирует процесс проникновения из Сибири на юг. Ишим, Иртыш, Обь, Томь, Енисей с Абаканом – всё это серьёзные водные пути, позволяющие глубоко проникнуть в Великую Степь и начать там товарную экспансию. Клинки, наконечники, казаны и любая металлическая утварь нужны степнякам-джунгарам, киргиз-кайсакам и киргизам. Мы же получаем шерсть, шкуры и мясо-молочную часть пропитания для населения организуемых в удобных местах торговых городков.
Петру понравились не вполне военные методы завоевания пространств – те, которые позднее станет применять Британия. То есть военная сила тоже необходима, а то мигом разграбят или вообще перебьют, но заинтересованность в получении выгод от обмена продуктами собственной выделки способствует умиротворению после череды вооружённых стычек.
Трёхлинейные ружья-пистолеты в этих местах оказались не вполне эффективными, поскольку сыны степей до сих пор не перестали носить защитной амуниции – панцирей, кольчуг и иного рода доспехов. Похоже, наш нынешний бездымный порох недостаточно мощен: не всегда пуля добивается пробития. Зато пятилинейные нарезные магазинные мушкеты проявили себя с лучшей стороны.
Ещё удачными оказались самые малые из настоящих пушек. 63-миллиметровые орудия удалось снабдить и гидравлическим откатником с возвратной пружиной, и клиновым затвором для заряжания с казны. Они уверенно работают и с колёсных лафетов, и с разборных станков, и из корабельных башенок. Снарядов для них производят три типа – чугунная болванка, чугунная граната и чугунная картечь. Патрон унитарный гильзовый. Разработчик этой прелести Генри Ган трудится над шрапнельным выстрелом.
Эти двух с половиной дюймовки хорошо становятся на малые судёнышки-плоскодонки, ходящие по сибирским рекам и по Амуру с Аргунью. Старые же пушки мы продаём джунгарам. Как-то Пётр рассудил, что пусть пока эти ойраты всех вокруг победят и повернутся лицом к Китаю. Ну да. Военно-промышленный комплекс России начинает приобретать ясные очертания, а экспансия становится планомерной. Софи уже договорилась с государем, что на юге Европы нужно установить границу по реке Прут, а дальше в сторону Валахии и Венгрии не лезть. Когда Карл навоюется в Польше, нам стоит оккупировать Литву, а Прибалтику взять у Швеции в приданое вместе с Ульрикой Элеонорой. Всего-то годика четыре подождать – и всё получится без особых трудностей.
Потом, пока не истёк срок мира с Турцией, навести порядок в Сибири, где неподалёку от реки Томь наткнулись и на признаки залежей каменного угля, и на руды. Юный тогда ещё царь, будучи в Великом посольстве, зазвал много рудознатцев и мастеров горного дела, вот и результаты начинают сказываться. А планы у него поистине впечатляющие. Планирует экспедицию на Аляску и в Калифорнию – сразу, как только оборудует базу снабжения кораблей на Гавайях.
У нас уже встаёт на ноги большая индустрия. Из получаемого с одного из тихоокеанских островков гуано прямо там извлекают селитру – натриевую. Из неё и серной кислоты изготавливают азотную кислоту, из которой и привозимого из Кореи хлопка делают пироксилин для начинки гранат, артиллерийских и ручных. Стоящие по берегам Охотского моря, Камчатки и Чукотки фактории собирают не только меха, но и жир морского зверя и китов, добываемых местными жителями. Получаемый из него глицерин позволяет изготавливать динамит, применяемый при взрывных работах. Как следствие построен канал из Нижней Тунгуски в Лену и строится брусовка из Лены в Байкал. Да, эти пути пригодны только для двенадцатитонок, но и то хорошо. Даже волок через Ямал превращён в канал.
Дело в том, что Россия очень велика, покрыть всю её сетью асфальтированных дорог не удалось даже в двадцатом веке при всей мощи тогдашней техники. Отсюда и естественное направление развития транспорта – реки. Авиация? Ответ правильный, но её эпоха наступит только после разработки магнето для карбюраторных двигателей. Суда на воздушной подушке? Аналогично. Пока наши моторы чересчур громоздки: у нас даже снегоходы получаются монстрами, не говоря об автомобилях.
Зато вот описание испытаний пропашного трактора. Внешне выглядит как «Фордзон-Кировец», то есть имеет сзади пару шипастых железных колёс большого диаметра, а спереди – пару тележных. Зато его калильный двигатель может без устали работать круглосуточно, тягая трёхлемешный плуг со скоростью два морских узла. Построили его на Царицынском лодочном дворе – на будущем Сталинградском тракторном. То есть до появления на полях сражений бронетехники осталось не так уж много лет.
Мне в нынешнем положении дел что нравится? Пётр Алексеевич стихийно и подсознательно стремится к организации планового хозяйства по принципу «царь велел – бояре исполнили». Он уже приметил, что наилучшим образом осуществлению его планов способствует сеть лодочных дворов и пристаней. Даже в деятельность их вмешивается, ставя задачи парням, которых сам же велел взять в помощь хозяйке с Коломенской пристани – они теперь рулят главной конторой речных сообщений. Хотя он и не догадывается о том, что плановое хозяйство – основа социалистической экономики, значения это не имеет.
Хозяйству вообще без разницы кто им управляет, самодержец или равный среди равных. Главное, чтобы не тупил и не мешкал. А статус начальника или меры, которыми он добивается подчинения, – дань традициям и условностям общества. Отсюда и выражение: «Короля играет свита», поясняющее, что хороший организатор – выбранный в атаманы ватаги босяк – способен натворить такого, что багрянородным и не снилось. Петру в этом плане повезло с происхождением: хорошие стартовые условия позволили ему не слишком тратить силы на обретение влияния. А общение с Лизой привнесло в его душу уравновешенность и уверенность в собственных силах.
Если не случится ничего непредвиденного, может быть, прокачу Петрушу на самолёте! А что? Во Владимире уже испытывают образцы магнето. Да тут кругом столько всего творится! Придётся разбираться в частностях, вникать в детали и далее направлять технический прогресс в обход тупиков.